Там, где цветёт багульник

Глава 31

Анна

- Пить…

Как же хочется пить! Я зык кажется распухшей сухой наждачкой и вместо слов изо рта вырывается только сиплый стон. В ответ голова пульсирует тупой болью, я пытаюсь пошевелиться и не могу.

Меня словно молнией пронизывает испугом, диким, иррациональным. Он действует будто толчок, и ко мне возвращается чувствительность. Сначала я ощущаю лёгкое покачивание, словно лежу на дне лодки, и её качают волны. Потом в нос пробирается мерзкий запах мокрой шерсти и застарелого пота. От него начинает мутить.

Вместе с запахом приходят звуки: ритмичное поскрипывание, громкая трескотня сверчка, глухие, далёкие голоса. Я пытаюсь открыть глаза и сначала ничего не вижу, но постепенно начинаю различать какие-то силуэты. Скоро до меня доходит, что тут просто темно.

А где это – тут?

Пытаюсь привстать, но тут же падаю обратно, всё тело затекло и меня совсем не слушается. При повторной попытке я ко всему прочему поняла, что у меня связаны руки.

Эта новость словно даёт ещё один толчок, и я начинаю думать, вспоминать.

Меня явно похитили и куда-то везут. Место, где я нахожусь, похоже на дорожную карету. Я даже различаю топот копыт по мягкой просёлочной дороге.

Из последних воспоминаний: внезапное появление Василия Климова, его предложение выкупить усадьбу, потом ужин, на который он не пришел и резкая сонливость. Меня опять опоили!

Меня, опытную, всякое повидавшую женщину обвели вокруг пальца! Неужели, так действует молодое тело и отголоски сознания прежней Анны? Или я слишком расслабилась в тихой и уютной провинции?

Господи, Маша! Что с ней? Надеюсь, её не тронули. Если похитители не нашли документы на владение усадьбой, они совсем не в курсе, что половина имущества принадлежит моей младшей сестре.

Если Зоя и Трофим Иванович живы, они должны защитить малышку! Семён им поможет. Хотя, если я хорошо знаю своего управляющего, он уже бросился на мои поиски.

А моя задача теперь - выжить. Выжить и найти Машу!

Для начала нужно вернуть чувствительность телу, я облизала языком сухие, потрескавшиеся губы и попыталась пошевелить ступнёй: одной, потом другой. Ноги тут же прострелило сотнями острых игольчатых разрядов, это кровь хлынула по застоявшемуся без движения телу.

Превозмогая боль, сцепив зубы, я сжимала и разжимала пальцы на руках и вскоре почувствовала текущее по венам тепло и даже смогла пошевелиться.

Мелькнула мысль, что нужно попытаться сбежать, ведь меня никто не охраняет, но скоро поняла, что это пустая затея, тело меня почти не слушалось, а в голове стоял туман. Единственное что я смогла, это сесть. Глаза уже неплохо приспособились к темноте, я поняла, что лежу прямо на полу дорожной кареты, накрытая вонючим шерстяным одеялом. Попыталась зубами развязать узел верёвки, но пересохшие губы треснули и закровили.

Держась за стенку кареты, попробовала встать, чтобы выглянуть в прикрытое шторкой окошко. Вдруг снова услышала мужские голоса.

- Кажись, проснулась. Слышишь, шебуршится! Придётся снова сонной настойкой поить. Сколько раз мы ей уже давали? Два? Три?

- Три раза. Сокол сказал, что больше нельзя, помереть может, а мне ещё нужно у неё выпытать, где документы лежат и подпись получить!

Один из этих голосов был мне хорошо знаком – это Василий Климов. Значит, документы он так и не нашёл и Маша пока в безопасности!

- Неужели, на месте не мог этого сделать? Девка-то вроде одинокая.

- Много ты знаешь! Она хоть и одинокая, но знакомства у неё в Кузнецке. Она с самой Бобровой дружбу ведёт. Да ещё Акулина про постояльца говорила, вроде как вернуться скоро должен. А мне посторонние глаза ни к чему!

Значит, Акулина ему помогала! А ведь я ей доверяла, от этого предательства стало особенно горько.

- Долго нам ещё ехать? – спросил Василий.

- Уже скоро будем. Да ты не боись, барин, места тут глухие, никто не найдёт! Одно слово – севера!

Мамочки, севера! Это сколько же дней я валялась без памяти? Зачем так далеко?

Голоса замолчали, и я попыталась потихоньку открыть дверь кареты, но у меня ничего не получилось – заперто. Но зато я снова могла шевелиться и в голове слегка прояснилось. Ещё одна хорошая новость: убивать меня пока никто не собирается.

Но я по-прежнему очень хотела пить, а ещё в туалет.

Сев на лавку, я постучала локтем в стенку кареты.

- Слышишь? Я же говорил – шебуршится!

- Останавливай, глянуть нужно.

- Тпрууу, родимые!

Карета последний раз качнулась и остановилась. Послышались шаги, а потом дверь отворилась, внутрь заглянул Василий Климов.

- Оклемалась? – услышала его насмешливый голос.

- Пить дайте! – прохрипела я.

- А гонор, гляди, никуда не делся, - усмехнулся он. – Ну, ничего, не таких обламывали! Филимон! Подай флягу!

Карета слегка качнулась, на дорогу спрыгнул мужик, который управлял лошадьми. Немного повозился, а потом передал Василию обычную солдатскую флягу. Климов отвинтил пробку и передал фляжку мне.

Обхватив её ещё плохо слушавшимися пальцами, я поднесла фляжку к губам. Первый глоток обжёг холодом пересохшее небо, я пила и не могла напиться. И лишь когда во фляге почти не осталось воды, вернула её Василию. Тот завинтил пробку и вернул её стоящему сбоку Филимону.

- Мне нужно в туалет!

- Потерпишь, скоро приедем.

- Я больше не могу терпеть!

- Ладно, выходи.

Я попыталась вылезти из кареты, но со связанными руками это было не так просто. Ноги путались в длинной юбке, я чуть не свалилась. Василий поймал меня и поставил на землю.

- Давай, быстро, нам ехать нужно.

- Может, развяжешь? – я протянула к нему связанные руки.

- Так справишься!

- Ну, тогда хотя бы отвернитесь!

- Нет! Думаешь, сбежать?

- А ещё офицер! – пристыдила я его.

Это видимо подействовало. Василий вздохнул и велел Филимону принести верёвку. Обвязав ею мою талию, он позволил мне зайти за карету. Немного повозившись с юбками, я сделала свои дела и сразу почувствовала облегчение, а потом и голод.

- Есть хочу! – заявила я. Наглеть, так наглеть.

В результате мне вручили сухарик и запихнули назад в карету. Верёвку отвязывать не стали, видимо заранее готовясь к моим новым капризам.

Сухарь был настолько чёрствый, что мне приходилось его долго рассасывать и он постепенно растворялся во рту, словно леденец.

В голове, наконец, совсем прояснело, видимо, действие отравы полностью прошло.

Я снова задумалась о побеге, придвинулась к дверце, выглядывая в крошечное мутное окошко. На улице, вроде, стало немного светлее. Вдруг совсем рядом раздался громкий протяжный вой, сначала один, потом к нему присоединились новые голоса, сливаясь в единый, морозящий душу звук, так что я инстинктивно вжалась в спинку лавки.

- Что это? Волки? – спросил Климов.

- Они самые, – ответил Филимон. - Зима тёплая была, вот их и расплодилось. Этой весной из соседней деревни уже троих съели, только сапоги хоронить пришлось. Ты, барин, ружьишко-то наготове держи, мало ли что. Места тут, сам видишь, глухие.

Волки…

Сбегать как-то расхотелось. Лучше сначала добраться до какого-нибудь жилья.

Некоторое время я сидела, прислушиваясь к звукам просыпающего леса. Вскоре бояться мне надоело, и я снова придвинулась к окну. С каждой минутой становилось всё светлее, скоро я уже могла рассмотреть вплотную подступившиеся к дороге ели. Их нижние ветви были густо покрыты серым лишайником и от этого они казались седыми. Я таких раньше никогда не видела.

А мы всё ехали и ехали, и за всё время поблизости не встретилось никакого человеческого жилья.

Наконец лес начал редеть, за окном раскинулся зелёный луг, вдалеке блеснула гладь реки. А потом я увидела их, горы! Отсюда далёкие вершины были едва видны.

Я лихорадочно пыталась вспомнить, какие у нас на севере есть горы, чтобы хоть как-то сориентироваться. Вот только по всему выходило, что кроме Уральских гор поблизости ничего нет. Это сколько же я спала? От Кузнецка до Урала навскидку больше тысячи верст будет!

Часа через два мы свернули с дороги и по едва заметной в траве колее поехали в сторону реки. Вскоре впереди показалось несколько деревянных изб. Судя по сильно потемневшим брёвнам, этим домам уже очень много лет.

Навстречу нашему возку вышли несколько женщин и детей. Мы подъехали ближе и остановились на большой свободной площадке между домами, и я поняла, что это не деревня, а скорее всего хутор.

Тут я впервые смогла рассмотреть нашего возницу. Приземистый, бородатый, с чуть раскосыми глазами, он был похож на лешего. Одна из женщин бросилась ему навстречу.

Значит, Филимон привез меня к себе домой! Вот только зачем? Зачем было ехать так далеко?

Тем временем дверца кареты открылась.

- Выходи! – велел Климов.

Придерживая связанными руками длинные юбки, я выбралась наружу. Василий тут же подхватил конец верёвки, привязанной к моей талии, и намотал себе на кулак.

Филимон о чём-то говорил со своей женщиной, оба при этом смотрели в нашу сторону. Дети тем временем, окружили карету, с любопытством заглядывая внутрь.

Я тоже успела немного осмотреться. Большую поляну, где мы стояли, окружали три крепких бревенчатых дома, за ними виднелось много более мелких надворных построек. Деловито копошились в траве куры, чуть дальше паслась привязанная за рога коза.

Видимо о чём-то договорившись, Филимон подошёл к нам.

- Это Эвика, моя хозяйка, - представил он женщину.

Её тёмные, чуть раскосые глаза смотрели на нас с любопытством.

- Чего ты, барин, бабу свою на привязи как собаку держишь?

- Чтобы не сбежала, - буркнул Климов.

- А куда тут бежать? – усмехнулась хозяйка. - До ближайшей деревни почитай верст тридцать, а до города все сто. И лес кругом. А в лесу волки да медведи. Бывает, что рыси встречаются. Я за грибами и то с ружьём хожу.

Женщина говорила чуть на распев, слегка окая. И самое главное, Василия она не боялась, вела себя с ним на равных.

- Пойдём-ка голубка, я тебя накормлю, да переодену. Чукрай, ну ка баню нам затопи, - велела она крутившемуся рядом подростку.

Василий видимо проникся, верёвку с моей талии срезал ножом, а вот руки развязывать не стал. Но Эвика словно этого не заметила, позвав меня за собой. И я пошла. Уж лучше с ней, чем с Климовым.

- Звать-то тебя как?

- Анна.

- Платье на тебе, смотрю, богатое, барское. Никак, боярышня?

- Боярышня, - кивнула я, тяжело вздохнув.

- Ну, не печалься, боярышня, я тебя в обиду не дам. Моему старшенькому как раз жена нужна. Вот вернётся с охоты, я вас и сведу. Коль, понравишься, так тут и останешься.

Она завела меня в один из домов. Посреди горницы стояла большая русская печь, она словно делила дом на зоны. В одном углу ютилась кровать, в другом, ближе к окнам, длинный деревянный стол и лавки. Над столом в углу висели почерневшие от времени образа.

Ещё один угол занимали сундуки, сверху на них лежали старые тюфяки.

- Садись за стол – велела хозяйка.

Взяв нож, она разрезала верёвку на моих руках, потом принесла целую миску ещё горячей каши, похожей на перловую, к ней добавила ломоть серого хлеба и кружку молока.

Есть пришлось деревянной ложкой, я не сразу приноровилась, но после вынужденной голодовки эта простая постная еда казалась необыкновенно вкусной. Накинулась жадно, но тут же себя одёрнула, стараясь тщательно всё пережёвывать, иначе пустой желудок может просто не выдержать слишком большого объема пищи.

Эвика, тем временем, открыла один из сундуков, достав оттуда рубаху и что-то вроде сарафана из грубой домотканой ткани.

- Поела? В баню пошли, а то так и завшиветь недолго. Копна-то у тебя вон какая богатая!

До бани пришлось идти аж на берег реки, топилась она по-чёрному, поэтому все стены внутри оказались покрыты толстым слоем сажи. Дверь широко открыта, в неё выходили остатки дыма. Не сказать, чтобы в бане было жарко, главное, есть горячая вода.

Эвика помогла мне промыть волосы, которые довольно сильно спутались, прополоскав их отваром какой-то приятно пахнущей травки.

- Худая-то какая! – качала она головой. – Ничего, у нас быстро отъешься.

Сама Эвика была ниже меня, плотно сбитая, со смуглой кожей. Я затруднялась определить её возраст, но если она сватает за меня своего сына, ей могло быть как тридцать, так и сорок лет. В деревнях замуж отдают рано.

После бани меня совсем разморило, я не помню, как добралась до дома и снова уснула уже нормальным здоровым сном.