8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера

Глава 34

Авария почти влетела в приют, распахнув дверь с таким усилием, что та глухо ударилась о стену, и, едва переводя дыхание, сразу же огляделась по сторонам, пытаясь понять масштаб происходящего, но Юра уже шагнул к ней навстречу, будто только и ждал ее появления.

— Наконец-то, — выдохнул он, скользнув по ней быстрым взглядом, — ты вовремя, у нас тут полный завал… Соня и Вадим не вышли на смену, поставка пришла, а еще…

Он запнулся на секунду, нахмурившись.

— У десятка котов странные симптомы… вялость, дыхание тяжелое… похоже на отравление, надо срочно разбираться.

Авария, будто мгновенно отбросив все свои утренние переживания, кивнула, уже на ходу закатывая рукава:

— Где они?

— В третьем и четвертом вольере.

Она даже не ответила, быстро направляясь туда, и уже через несколько минут приют наполнился ее сосредоточенными, уверенными действиями — она проверяла состояние животных, открывала окна, меняла воду, контролировала корм, параллельно давая короткие указания другим сотрудникам.

— Воды больше, свежей, — бросила она через плечо, — и проверьте вентиляцию, тут духота…

Коржики, Мурзики, Рыжики — все мелькало перед глазами, но она не терялась, работая быстро, четко, словно в этом хаосе была единственной точкой стабильности.

Спустя некоторое время она выпрямилась, проводя ладонью по лбу, и выдохнула:

— Это не отравление… просто перегрев, слишком жарко в помещении… откройте все, что можно, и следите за водой.

Юра стоял чуть в стороне, наблюдая за ней, и в его взгляде смешивались облегчение и что-то куда менее приятное. Когда она на секунду остановилась, он подошел ближе, скрестив руки на груди, и, глядя исподлобья, спросил:

— Ну что… у тебя там все хорошо с этим… мажором?

Авария медленно повернула к нему голову, и в ее взгляде не было ни смущения, ни желания оправдываться — только спокойная, чуть усталая твердость.

— Это тебя не касается, Юр.

Он фыркнул, криво усмехнувшись:

— Да ладно тебе… я просто говорю, как есть… такие, как он, обычно развлекаются… берут себе простых девчонок, чтобы не скучно было… не думал, что ты окажешься настолько… наивной.

Она устало выдохнула, словно ей приходилось объяснять очевидное, и чуть наклонила голову:

— А с чего ты вообще решил, что он мажор?

Юра дернул плечом, раздраженно:

— Это видно… ты просто присмотрись… часы у него — стоят как машина… сама машина — вообще космос… такие не в кредит берут.

Авария на секунду задумалась, затем спокойно ответила, пожав плечами:

— Машина у него в кредит… он сам говорил… а часы могли подарить… это вообще ничего не значит.

Она сделала паузу, посмотрела на Юру внимательнее и добавила, уже чуть жестче:

— У него свой бизнес, он работает… и вообще… считать чужие деньги — так себе привычка.

Юра поджал губы, явно недовольный ее ответом, но ничего не сказал. Авария же уже отвернулась, снова возвращаясь к работе, будто этот разговор для нее был закончен. Юрий резко, с каким-то почти демонстративным раздражением, отбросил щетку, которой до этого вычесывал кота, и та с глухим стуком ударилась о край стола, заставив животное испуганно дернуться и метнуться в сторону. Он резко развернулся к Аварии, в глазах — злость, досада, какая-то болезненная упрямством.

— Да ты вообще слышишь себя⁈ — голос его сорвался на повышенный тон. — Ты настолько слепа и наивна, что не видишь очевидного, отрицаешь все, что перед глазами… он же просто пользуется тобой, тем, что ты не понимаешь, с кем связалась!

Авария резко повернулась к нему, и в ее взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.

— Юра, — холодно сказала она, — мои отношения тебя не касаются. Никак. Совсем.

Он сделал шаг к ней, будто собираясь сократить расстояние, но она тут же отступила назад, быстро обходя стол так, чтобы он оказался между ними, и почти зашипела, сжав пальцы в кулаки:

— Не подходи.

Юра замер на секунду, тяжело дыша, а потом, будто сорвавшись окончательно, резко бросил:

— Да потому что мне не все равно! Ты не понимаешь? Мне не все равно! Я тебя… — он запнулся, сжав челюсти, — я тебя столько любил… и люблю… а ты меня даже не замечаешь! Отталкиваешь, как будто я никто!

Он сделал еще шаг, но уже не приближаясь, а скорее нервно дергаясь на месте.

— Я просто не хочу, чтобы ты сделала ошибку! — почти выкрикнул он. — Он тебя использует и бросит, и что тогда? Кто тебя будет собирать потом⁈

Авария стояла, держась за край стола, и ее голос, когда она ответила, был тихим, но удивительно твердым:

— Мое сердце — это моя проблема.

Юра на секунду замер, а потом вдруг истерично рассмеялся, коротко, зло:

— Конечно… конечно… запудрил мозги, да? Красивые слова, дорогие подарки — и все, ты уже не видишь ничего вокруг…

Авария нахмурилась, будто хотела что-то сказать, но в итоге лишь выдохнула, резко потянулась за своей сумкой, стоявшей на стуле, и, не произнеся больше ни слова, направилась к выходу.

— Авария! — крикнул он ей вслед, но она даже не обернулась.

Дверь приюта захлопнулась за ее спиной. Свежий воздух улицы ударил в лицо, но легче не стало. Она шла быстро, почти не замечая дороги, сжимая ремень сумки, и в голове снова и снова прокручивались слова Юры — резкие, обидные, пропитанные его болью и злостью.

«Слепа… наивна… использует…»

Она нахмурилась сильнее, ускоряя шаг. Это становилось проблемой. Не просто неловкостью, не просто недопониманием — настоящей, тяжелой, давящей проблемой, от которой не получится отмахнуться. И, как ни неприятно было это признавать, мысль о том, что, возможно, ей придется уйти из приюта, чтобы избежать этого напряжения, этой навязчивой, болезненной привязанности Юры… уже не казалась такой уж невозможной. На душе было гадко — от его слов, от его взгляда, от того, как он говорил о Демиде… и от того, что в этой злости чувствовалась обида, почти отчаяние. Она тяжело выдохнула, на секунду прикрыв глаза. Слишком много всего сразу. Слишком.

Дверь квартиры тихо закрылась за спиной Аварии, и в ту же секунду на нее навалилось тяжелое, вязкое ощущение пустоты, будто все силы, державшие ее на ногах весь день, внезапно закончились, оставив после себя лишь усталость, тянущую где-то под ребрами.

Она даже не сразу заметила, как из комнаты вышел Демид — вместе с Коржиком, который, дернув хвостом, внимательно уставился на хозяйку, словно первым почувствовав, что с ней что-то не так.

— Ты… — начал Демид, нахмурившись, едва взглянув на ее лицо, в котором читалась эта непривычная, болезненная отрешенность.

Но она не дала ему договорить. Медленно сделав несколько шагов, будто преодолевая невидимое сопротивление, Авария подошла ближе и просто уткнулась лбом ему в плечо, закрывая глаза, в ту же секунду ощущая, как по щекам тихо, почти незаметно для нее самой, покатились слезы.

Она не всхлипывала, не говорила ни слова — просто стояла, позволяя этой тишине говорить за нее. Демид ничего не спросил. Он лишь мягко обнял ее, притягивая к себе, одной рукой прижимая к груди, другой осторожно поглаживая по спине, словно боялся сделать лишнее движение. Губы его коснулись ее макушки — коротко, почти невесомо.

А в следующую секунду, не давая ей опомниться, он легко подхватил ее на руки. Авария дернулась, едва уловимо, будто испугавшись неожиданности, но уже через мгновение он опустился на диван, усаживая ее к себе на колени, устраивая так, чтобы она могла спрятаться у него на груди, и снова обнял, крепко, но бережно.

— Тише… — негромко произнес он, проводя ладонью по ее волосам. — Все хорошо… я рядом.

Коржик тихо мурлыкнул, будто поддерживая, схватил зубами свой плед и, смешно переставляя лапы, потащил его за собой, а затем запрыгнул на диван, устроился рядом и, перебравшись ближе, ткнулся теплой мордочкой в щеку Аварии.

Она слабо выдохнула, одной рукой обнимая кота, пальцами зарываясь в мягкую шерсть.

— Я… устала… — едва слышно прошептала она, не поднимая головы.

Демид на секунду закрыл глаза, тяжело выдыхая, будто пытаясь сдержать собственное раздражение на весь мир, который довел ее до такого состояния, а затем тихо спросил, чуть наклонившись к ней:

— Что мне сделать, чтобы тебе стало легче?.. Хочешь, уедем куда-нибудь на выходные… сменим обстановку… или…

— Просто побудь со мной, — перебила она, почти шепотом, прижимаясь ближе, словно ища в нем опору.

Он замер на мгновение, а затем чуть крепче прижал ее к себе, уткнувшись щекой в ее волосы.

— Я и не собирался никуда уходить, — тихо ответил он.

И в этой простой фразе было больше, чем в любых обещаниях. Словно отдав последнюю дань внутреннему надлому, слёзы иссякли так же внезапно, как и нахлынули, однако Авария не спешила отстраняться, продолжая сидеть, почти безвольно прижавшись к Демиду, ощущая, как его присутствие, его спокойное дыхание, его тёплые, уверенные руки медленно, но неотвратимо собирают её рассыпавшееся состояние воедино, возвращая утраченное ощущение опоры, которого ей так отчаянно не хватало в этот день. Медленно выдохнув, словно вытесняя из себя остатки тревоги, она едва слышно прошептала:

— Прости…

Демид тут же отреагировал, мягко, почти бережно поддев её подбородок пальцами, вынуждая поднять взгляд, и, заглянув в её глаза с той сосредоточенной внимательностью, от которой у неё каждый раз сбивалось дыхание, негромко, но твёрдо произнёс:

— Тебе не за что извиняться.

Его голос был спокойным, ровным, но в нём отчётливо звучало то самое скрытое, внутреннее напряжение силы, которое Авария уже научилась чувствовать, даже если он его не демонстрировал. Она на мгновение задержала на нём взгляд, словно пытаясь удержаться в этой точке опоры, а затем, чуть дрогнув плечом, призналась:

— Мне кажется… будто от меня слишком много проблем… как будто всё сразу навалилось, и я просто… не справляюсь.

Она не договорила, но это и не требовалось — её голос, её взгляд, то, как она вновь попыталась укрыться у него на плече, говорили куда больше любых слов. Демид чуть склонил голову, внимательно вглядываясь в её лицо, словно оценивая не только сказанное, но и то, что она пыталась скрыть за этим признанием, и после короткой паузы произнёс:

— Со всем можно справиться, — медленно, раздельно, будто вкладывая в каждое слово вес и смысл. — Я решу любую проблему. Тебе достаточно просто сказать.

Эти слова прозвучали не как утешение — как констатация, как обещание, в котором не было ни тени сомнения, и именно это пугало и одновременно притягивало её больше всего. Авария, словно заворожённая, смотрела в его тёмные глаза, чувствуя, как постепенно тонет в этой глубине, где смешивались спокойствие, сила и что-то ещё, куда более личное, направленное только на неё.

— Что тебя расстроило? — мягче спросил он, уже почти шёпотом.

Она отвела взгляд, будто боясь, что, если продолжит смотреть, то не сможет больше сдерживать себя, и, вновь прижавшись к его плечу, тихо, с заметной усталостью в голосе, произнесла:

— Юра… он просто… не отпускает. Я понимаю, что ему больно, правда понимаю… возможно, он даже думает, что делает это из лучших побуждений, но… он перестаёт слышать меня. Он начинает переходить границы. И я… — она на мгновение замолчала, будто сама не хотела произносить это вслух, — я, наверное, уйду из приюта.

Демид чуть напрягся, и это напряжение невозможно было не почувствовать — оно прошло по его рукам, по тому, как он чуть крепче сжал её, по едва уловимому изменению дыхания. Его взгляд стал жёстче, холоднее, и, не раздумывая, он произнёс:

— Я поговорю с ним.

Реакция Аварии была мгновенной — она вздрогнула, резко подняв голову, и в её глазах вспыхнуло настоящее, почти детское беспокойство:

— Нет… пожалуйста, не надо…

Она торопливо покачала головой, словно боялась, что он не услышит, не поймёт, и, вцепившись пальцами в ткань его рубашки, добавила:

— Я не хочу, чтобы вы… сталкивались из-за меня. Я не хочу скандалов, не хочу… чтобы всё стало ещё хуже. Я сама решу это, правда.

Демид молчал, не отводя взгляда, и в этом молчании было больше несогласия, чем в любых словах; он явно не одобрял её решения, и это ощущалось почти физически — как невидимое давление, от которого становилось трудно дышать. Авария это чувствовала, понимала, что одних слов недостаточно, что он не отступит просто так, и потому, почти отчаянно, едва слышно прошептала:

— Пожалуйста…

Но, встретив тот же непреклонный взгляд, она на секунду замерла, будто принимая какое-то внутреннее решение, и затем, преодолевая собственную робость, подалась вперёд, неловко, но искренне касаясь его губ своими — мягко, осторожно, словно боясь спугнуть не только его, но и саму себя в этом новом, ещё непривычном для неё чувстве.

Это тихое, почти несмелое прикосновение ее губ оказалось куда убедительнее любых слов, потому что в этом коротком, дрожащем поцелуе было всё — и просьба, и доверие, и страх, и желание сохранить хрупкое равновесие, которое только начало складываться между ними, и Демид, на мгновение замерев, словно позволяя себе прочувствовать этот момент до последней детали, медленно выдохнул, прикрывая глаза, а затем ответил — мягко, осторожно, будто боялся спугнуть.

Он не углублял поцелуй, не торопил, лишь едва ощутимо коснулся ее губ в ответ, а потом так же неторопливо отстранился, продолжая удерживать ее в своих руках, словно она могла исчезнуть, если ослабить хватку, и тихо, почти шепотом произнес:

— Ты сейчас пользуешься нечестными методами… — в его голосе не было упрека, только легкая хрипотца и тепло, от которого у Аварии вновь сбилось дыхание.

Она опустила взгляд, чуть смущенно, но все же упрямо, и тихо сказала:

— Я просто не хочу, чтобы из-за меня кто-то пострадал… ни ты, ни он…

Демид медленно провел пальцами по ее волосам, убирая выбившуюся прядь за ухо, и некоторое время молчал, явно борясь с собственными мыслями, потому что для него подобные ситуации решались иначе — быстро, жестко, без права на колебания, однако сейчас перед ним была она, и ее правила он тоже начинал учитывать.

— Хорошо, — наконец произнес он, чуть склонив голову, глядя ей в глаза с той самой серьезностью, от которой у нее каждый раз перехватывало дыхание, — я не буду вмешиваться… пока ты сама не попросишь.

Авария облегченно выдохнула, словно с ее плеч сняли невидимый груз, и кивнула, снова прижимаясь к нему, устраиваясь удобнее, будто нашла в его объятиях единственное место, где сейчас могла восстановиться.

Коржик, довольно мурлыкнув, окончательно устроился у нее на коленях, периодически бодая ее подбородок, требуя внимания, и Демид, наблюдая за этим, невольно усмехнулся, проводя ладонью по мягкой рыжей шерсти.

— Контролируешь ситуацию? — негромко спросил он у кота.

Коржик лениво приоткрыл один глаз, словно оценивая, а затем снова зажмурился, продолжая урчать, будто уже вынес свой вердикт. Авария тихо улыбнулась, не открывая глаз, и едва слышно сказала:

— Он тебя одобряет…

Демид перевел взгляд на нее, и в его глазах мелькнуло что-то теплое, почти уязвимое, чего он сам от себя не ожидал.

— Это, похоже, самый важный экзамен в моей жизни, — так же тихо ответил он, чуть крепче прижимая ее к себе, позволяя ей просто быть рядом, без слов, без объяснений, без необходимости держать себя в руках.

И в этой тишине, нарушаемой лишь негромким мурчанием и их ровным дыханием, было удивительно спокойно — так, как не было уже очень давно.

Авария, словно внезапно вынырнув из вязкого тумана собственных мыслей, резко перевела взгляд в сторону окна, и в ту же секунду ее внимание, будто ударом, приковало к себе нечто чужеродное, непривычное, почти вызывающе неуместное в ее маленькой, скромной квартире — мощный, дорогой стационарный компьютер, занявший угол стола так уверенно, словно всегда был здесь, словно имел на это полное право, и рядом, аккуратно положенная, еще не распакованная коробка с новым смартфоном, поблескивающая гладким картоном, будто молчаливо намекая на чужую, слишком щедрую заботу.

Она медленно повернула голову к Демиду, вглядываясь в его лицо так, будто пыталась прочитать между строк, понять то, что он не сказал вслух, и, чуть нахмурившись, тихо, но с отчетливой ноткой недоумения в голосе, спросила:

— Демид… а с ТСЖ… ты дозвонился? Проблема решилась?

Мужчина едва заметно усмехнулся, уголок его губ дернулся в той самой сдержанной, почти ленивой улыбке, за которой всегда скрывалось куда больше, чем он позволял увидеть, и, не отводя взгляда, спокойно ответил:

— Более чем… скажем так, я поговорил с виновниками, и они очень быстро осознали степень своей вины… настолько быстро, что решили не просто устранить последствия, а сделать это максимально качественно.

Его тон был ровным, даже легким, но в нем проскальзывало что-то неуловимо жесткое, от чего по спине Аварии пробежал едва заметный холодок, и, не говоря больше ни слова, она резко поднялась, почти соскользнула с его колен, и быстрым шагом направилась в ванную, словно ей необходимо было увидеть все своими глазами, убедиться, что это не иллюзия.

Дверь распахнулась, и в следующее мгновение изнутри вырвался ее тихий, но полный искреннего изумления выдох:

— Это… что?..

Она замерла на пороге, глядя на совершенно обновленное пространство, где еще утром были потеки воды, сырость и беспомощность, а теперь — чистые, будто заново рожденные стены, светлые, аккуратно выбеленные, свежая сантехника, сверкающая хромом, и аккуратно установленная душевая кабина, которая в ее квартире выглядела почти роскошью, почти чем-то из другой жизни.

— Демид… — она медленно обернулась, все еще не веря, — что ты с ними сделал… что они так… расстарались?

Он стоял в проеме, облокотившись плечом о косяк, и в его взгляде мелькнула тень иронии, едва уловимая, но совершенно спокойная, будто речь шла о чем-то совершенно обыденном.

— Я же сказал, — мягко, почти лениво отозвался он, — даже пальцем никого не тронул… иногда достаточно просто правильно объяснить людям, в чем они неправы.

Он выдержал короткую паузу, а затем, чуть приподняв бровь, добавил уже легче, почти нарочито непринужденно:

— Ну что… может, чаю попьем? Или ты планируешь стоять здесь и дальше, любуясь результатами чужой сознательности?

Авария еще несколько секунд смотрела на него, будто пыталась сопоставить услышанное с увиденным, но затем, тихо выдохнув, провела ладонью по лицу, словно сбрасывая остатки напряжения, и, кивнув самой себе, развернулась.

— Чай… да, чай… — пробормотала она, выходя из ванной и направляясь на кухню, — это сейчас очень кстати…

Уже включая чайник, она на секунду замерла, глядя на отражение в темном стекле, и только сейчас по-настоящему осознала, насколько сильно за один день изменилась реальность вокруг нее — и насколько большую роль в этом играет человек, который сейчас, не торопясь, идет следом, будто все происходящее для него — просто часть обычного дня.