8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера

Глава 48

Палата была погружена в ту особую, почти нереальную тишину, которая бывает только в больницах на рассвете, когда ночь уже отступила, но день ещё не вступил в свои права, и мягкий, бледный свет медленно просачивался сквозь занавески, ложась на стены, на пол, на неподвижное лицо девушки.

Демид сидел рядом, не двигаясь. Склонившись чуть вперёд, опершись локтями на колени, он не сводил взгляда с Аварии, которая всё так же лежала на койке, бледная, с едва заметной тенью под глазами, слишком тихая, слишком далёкая, будто между ними вдруг выросла невидимая, но непреодолимая стена.

Она не приходила в себя. И это тянуло нервы сильнее любого ожидания. Время растягивалось, становилось вязким, почти осязаемым. Он не знал, сколько так просидел. Минуты, часы. Мысли путались, возвращаясь к одному и тому же — к её падению, к крови на полу, к тому, как она не реагировала, когда он звал её по имени.

Дверь открылась почти неслышно. Антон вошёл без лишнего шума, прикрыл за собой и, задержавшись на секунду у порога, посмотрел на друга, после чего тихо, почти шёпотом спросил:

— Ну как она?

Демид даже не сразу отреагировал, будто вопрос дошёл до него с опозданием. Он медленно качнул головой, не отрывая взгляда от девушки.

— Сотрясение. Так и не пришла в себя, — глухо ответил он.

Антон тяжело выдохнул, провёл рукой по затылку, словно собираясь с мыслями, а затем, сделав несколько шагов вперёд, остановился чуть в стороне и негромко произнёс:

— Мы подняли записи… Калинина принесла заявление на увольнение. Юрий… сорвался. Сначала держал её, не отпускал, хватал за руки, потом… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — толкнул, что и послужило причиной травмы. Признаться, он быстро осознал свою ошибку и хотел помочь, но кошаки не дали этого сделать. Пушистый ОМОН. Может на службу нанять? А что? Платить не надо, только кормить и лоток чистить, очень удобно.

В палате повисла тяжёлая пауза. Демид закрыл глаза, медленно, с усилием, словно пытаясь удержать внутри ту самую волну, которая снова поднималась, грозя накрыть с головой.

— Закройте его, — тихо сказал он, но в этом тихом голосе была такая сталь, что воздух будто стал холоднее. — В психушке. Пусть лечится.

Антон кивнул, без тени иронии, без привычной лёгкости.

— Сделаем.

В этот момент в дверь негромко постучали. Коротко и будто бы осторожно. И, не дожидаясь ответа, внутрь заглянул один из сотрудников охраны — вид у него был… красноречивый: лицо и руки покрывали свежие царапины, рубашка была слегка помята, а в глазах читалось явное нежелание ещё раз переживать подобный опыт.

— Я… это… — начал он неловко, переминаясь с ноги на ногу. — Кота покормил. Воду налил. Лоток почистил.

Антон медленно повернул к нему голову, окинул любопытствующим взглядом и брови его поползли вверх.

— Это тебя Коржик так… приласкал? — сдержанно поинтересовался он, но в голосе уже проскальзывало веселье.

Сотрудник смутился, кашлянул, отвёл взгляд.

— Это не кот, — буркнул он, явно задетый. — Это какая-то… бойцовая порода. Он меня сначала в квартиру не пускал… а потом не выпускал. Еле удрал.

Антон тихо рассмеялся, покачав головой.

— Возьми на сегодня выходной, — сказал он уже спокойнее. — После такого… общения.

Тот облегчённо кивнул и поспешил выйти, аккуратно прикрыв за собой дверь. В палате снова стало тихо. Демид, до этого не вмешивавшийся в разговор, всё же перевёл взгляд на Антона.

— А сам чего не поехал? — спросил он, чуть нахмурившись.

Антон усмехнулся, скрестив руки на груди.

— Потому что я, в отличие от некоторых, умею слушать и запоминать, — лениво протянул он. — И прекрасно помню, как Авария не раз говорила, что её кот чужаков не любит.

Он сделал паузу, бросил взгляд на лежащую девушку, а потом тихо добавил:

— И, судя по всему, она ни разу не преувеличивала.

Демид невольно выдохнул чуть тише, чем раньше, и впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то тёплое — короткое, почти незаметное. Но тут же исчезло, уступая место прежнему напряжению. Он снова посмотрел на Аварию. Ждал.

Утро подкралось в палату почти незаметно — не звуком, не движением, а мягким, рассеянным светом, который медленно разливался по белым стенам, касался постели, ложился на лицо Аварии, делая его ещё бледнее, ещё хрупче, и в какой-то момент её ресницы дрогнули, словно она с усилием вырывалась из тяжёлой, липкой темноты, в которой застряла.

Она резко вдохнула, будто захлебнулась воздухом, и, едва приоткрыв глаза, не успев даже толком осознать, где находится, сбивчиво, с надломом в голосе прошептала:

— Коржик… он же дома… он голодный… Демид…

Он мгновенно подался к ней, словно всё это время только и ждал этого момента, и, наклонившись чуть ближе, заговорил тихо, но твёрдо, стараясь, чтобы каждое слово звучало для неё опорой:

— Всё в порядке, слышишь? Я уже всё решил… — он мягко коснулся её руки, осторожно, словно боялся причинить боль. — Я отправил человека, его покормили, воду налили, лоток почистили… с ним всё хорошо.

— Правда?.. — она моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, будто слова доходили до неё сквозь толщу воды, и только спустя секунду напряжение в её лице чуть ослабло, но почти сразу она болезненно поморщилась, тихо выдохнув. — Голова… кружится… и… тошнит…

— Это сотрясение, — спокойно ответил он, не отводя от неё взгляда, в котором сквозило напряжение, сдерживаемое с трудом. — Тебя будут наблюдать, но всё под контролем.

Она медленно перевела на него взгляд и в этом взгляде было слишком много. Слишком глубоко, больно не только физически. Демид это увидел, понял. И тяжело выдохнул, проводя рукой по лицу, словно собираясь с силами, прежде чем сказать то, что уже невозможно было утаить.

— Авария… — начал он тихо, но голос всё равно прозвучал глухо, — я должен тебе кое-что объяснить.

Она не перебивала, просто смотрела, ждала.

— Всё это время… — он сделал паузу, сжимая пальцы в кулак, — мой человек был подключён к твоей технике. Прослушка. Мы… отслеживали.

В её глазах мелькнуло что-то острое. Боль⁈ Удивление⁈ Непонимание⁈ Он продолжил, не давая себе остановиться:

— Когда услышали звуки борьбы — сразу выехали. Группа была на месте через несколько минут… — его голос стал жёстче. — Юру уже забрали. Его поместили в психиатрическую клинику.

Тишина повисла между ними тяжёлым, давящим грузом. Авария медленно отвернулась, будто каждое движение давалось с усилием. Она смотрела куда-то в сторону, не на него, не на стены — будто внутрь себя, пытаясь переварить услышанное, уложить это в одну картину, в одну правду, которая становилась всё более болезненной.

— Я… хочу домой… — наконец тихо произнесла она, и голос её дрогнул. — И… мне нужно на работу позвонить…

Демид чуть склонил голову.

— Я уже сообщил Мактавишу.

Она резко посмотрела на него, брови чуть сошлись на переносице.

— Тоже… пробили информацию? — спросила она, и в этом вопросе прозвучала усталость, смешанная с горечью, почти насмешкой над самой собой.

Демид на секунду закрыл глаза, прикрыв их ладонью, словно прячась от её взгляда, от этого вопроса, от самого себя.

— «Линге» — моя компания, — произнёс он наконец, убирая руку и глядя прямо на неё, больше не скрывая ничего. — Одна из… многих.

Он видел, как её взгляд меняется, как внутри неё что-то ломается, но остановиться уже не мог.

— Но ты работаешь там не из-за меня, — добавил он тише, почти настойчиво, словно это было важно, жизненно важно, чтобы она это услышала. — Ты действительно сильный специалист… Мактавиш сам настаивал на повышении твоей зарплаты.

Он замолчал и это молчание было тяжелее любых слов. Он чувствовал, как каждым признанием будто загоняет себя в угол, лишает последнего шанса всё исправить, но лгать больше не имело смысла. Не теперь, не после всего. Авария смотрела на него. И в какой-то момент её взгляд дрогнул, стал мягче, но от этого не менее болезненным. Она отвела глаза, вдохнула глубже, будто через силу, и почти шёпотом, тихо, так, что эти слова можно было бы не услышать, если бы не абсолютная тишина в палате, произнесла:

— Мне было плохо без тебя…

И в этих словах было всё: и боль, и признание, и то хрупкое, едва уловимое чувство, за которое всё ещё можно было бороться.

Демид не выдержал этой тишины, этого взгляда, в котором смешались боль, уязвимость и что-то ещё, от чего внутри всё болезненно сжималось, — он медленно, почти осторожно, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент, взял её за руку, переплёл пальцы с её пальцами и, склонившись, прижал губы к её коже, задерживаясь чуть дольше, чем позволяла простая нежность.

— Я не хотел лгать… — тихо произнёс он, не поднимая сразу взгляда, будто слова давались с усилием. — Не хотел ничего скрывать… просто… — он выдохнул, прикрыв глаза на мгновение, — я слишком быстро понял, что ты для меня значишь, и слишком сильно испугался тебя потерять.

Он поднял голову, посмотрел ей в глаза — прямо, открыто, без защиты.

— Я люблю тебя, — сказал он уже твёрже, глубже, так, будто в этих словах была вся его правда. — Очень. Всей душой.

Авария прикусила губу, будто пытаясь удержать эмоции, но это не помогало — глаза предательски наполнились слезами, взгляд дрогнул, и она на секунду отвернулась, будто боялась, что он увидит слишком многое. Демид осторожно коснулся её щеки, провёл пальцами, стирая первую сорвавшуюся слезу, и, чуть наклонившись ближе, почти шёпотом сказал:

— Переезжайте ко мне… ты и Коржик.

Она на секунду замерла, а потом виновато, чуть растерянно улыбнулась, покачав головой.

— Ты не представляешь, какой у него характер… — тихо ответила она, и в голосе проскользнула мягкая, почти домашняя интонация. — Я не хочу, чтобы он… испортил тебе дорогие вещи. У тебя же там… — она чуть повела плечом, не договорив.

Демид усмехнулся, но в этой усмешке не было ни тени иронии — только усталая искренность.

— Плевать на вещи, — спокойно сказал он, пожав плечами. — Главное, чтобы вы были рядом. Всё остальное… — он чуть наклонил голову, — можно купить заново. Это ничего не стоит.

Она смотрела на него долго и внимательно, и в её взгляде появилось что-то новое — странное, тёплое, почти светлое, но при этом с лёгкой, едва уловимой иронией, будто она только начинала осознавать масштаб того, кем он был на самом деле.

— Насколько ты богат?.. — тихо спросила она, чуть склонив голову.

Демид задумался на несколько секунд, впервые за долгое время пытался подобрать ответ, который не звучал бы как хвастовство или отстранённая констатация. А потом просто пожал плечами.

— Настолько, что могу покупать по автомобилю… хоть каждую неделю, — спокойно произнёс он. — А если захочу — то и чаще.

Повисла короткая пауза. И вдруг Авария тихо рассмеялась — мягко, негромко, но искренне, словно это напряжение наконец нашло выход.

— Боже… — выдохнула она, качнув головой. — Какой же это, наверное, была пытка для тебя… жить в моей однокомнатной квартире…

Демид чуть подался вперёд, его взгляд потеплел, стал мягче, глубже, и он без тени сомнения ответил:

— Это было прекрасно, — он сжал её руку чуть сильнее. — Потому что там была ты… — его голос стал тише. — И Коржик.

Авария ещё некоторое время смотрела на него, словно пытаясь окончательно привыкнуть к этой новой, ошеломляющей реальности, в которой её тихая, размеренная жизнь вдруг обернулась чем-то почти нереальным, почти сказочным, и, чуть прищурившись, с нарочитой серьёзностью, которая тут же выдала себя мягкой усмешкой в уголках губ, протяжно вздохнула:

— Надо же… — медленно произнесла она, качнув головой, — всего лишь одна пицца… и я вот так вот… влипла.

Она чуть приподняла брови, глядя на него с той самой лёгкой, тёплой иронией, в которой уже не было прежней настороженности, только принятие и едва заметное смущение.

— Стала девушкой мультимиллиардера… — продолжила она, будто пробуя эти слова на вкус, — и, судя по всему, теперь буду жить в его огромной квартире вместе со своим наглым котом, который, между прочим, вполне способен объявить там свою власть.

Демид не сдержал улыбки — той самой, редкой, искренней, в которой не было ни тени напряжения, ни привычной сдержанности, только облегчение и тихая радость от того, что она рядом, что она всё ещё с ним.

Он чуть наклонился ближе, его взгляд стал мягче, глубже, и, почти касаясь её губ дыханием, едва слышно прошептал:

— Ты не пожалеешь…

И, не давая ни себе, ни ей времени на новые сомнения, на лишние мысли, он поцеловал её — бережно, но с той скрытой, накопившейся за всё это время жадностью, в которой было и страх потерять, и облегчение, и благодарность за этот шанс всё исправить, всё начать заново.

И в этом поцелуе больше не было лжи.