8 Марта. Инструкция по захвату миллиардера

Глава 44

Работа стала для Аварии Калининой единственным островком, на котором она ещё могла удержаться, не позволяя себе окончательно утонуть в том хаосе мыслей и чувств, что накрывали её с пугающей регулярностью, стоило лишь на секунду ослабить внутреннюю защиту и позволить себе вспомнить.

Прошло уже две недели с того вечера, когда Демид, с тем самым тяжёлым взглядом и сдавленным голосом, покинул её квартиру, оставив за собой не просто тишину, а зияющую пустоту, в которой каждое воспоминание звучало болезненным эхом.

Она до сих пор не могла привести мысли в порядок. Не могла выстроить в голове хоть сколько-нибудь логичную картину произошедшего. Не могла понять — зачем. Зачем он солгал? Зачем так долго молчал? Зачем позволил всему зайти так далеко, если изначально знал, чем это обернётся?

И в то же время, как бы она ни пыталась оттолкнуть эту мысль, как бы ни злилась на себя за слабость, внутри всё равно жило упрямое, почти отчаянное желание верить — верить в то, что его слова о чувствах не были ложью, что за всем этим стояло не холодное расчётливое решение, а страх… тот самый страх, о котором он говорил.

Но каждый раз, когда она позволяла себе сделать шаг в сторону этого доверия, перед глазами всплывало одно простое, безжалостное слово — ложь.

И всё рушилось.

В ту ночь она плакала до изнеможения, до дрожи в руках, до ощущения, будто сердце действительно рвётся из груди, не выдерживая того, что на него обрушилось, и даже не пыталась себя остановить, потому что иначе просто не смогла бы дышать.

Коржик тогда не отходил от неё ни на шаг — тыкался тёплой мордочкой в щёку, в плечо, в ладони, тихо мурлыкал, будто пытался собрать её обратно из осколков, и от этого становилось только больнее и… немного легче одновременно.

Утро встретило её тяжёлой, вязкой пустотой. Она была разбита, опустошена, но всё равно встала, потому что нужно было работать. И с тех пор она работала почти механически, с той самой упорной, почти отчаянной сосредоточенностью, которая не оставляет места лишним мыслям, не даёт им разрастись до катастрофы. Тексты, переводы, правки, дедлайны — всё это выстраивало вокруг неё своеобразный каркас, удерживающий от падения. В приют она продолжала ездить три раза в неделю, как и раньше, словно цепляясь за ту часть своей жизни, которая оставалась неизменной, привычной, настоящей, и там, среди тихого шуршания лап, мягкого мурчания и осторожных прикосновений, ей становилось немного легче. Юру она упорно игнорировала. Не отвечала на вопросы, не вступала в разговоры, не давала ни единого шанса приблизиться. И он, словно почувствовав эту стену, не ломился в неё с прежней настойчивостью, но и не исчезал — выжидал, наблюдал, иногда бросая на неё взгляды исподлобья, от которых становилось не по себе.

В один из таких вечеров Авария откинулась на спинку кресла, позволяя себе короткую передышку после очередного объёмного перевода, и Коржик тут же, словно только этого и ждал, запрыгнул к ней на колени, уютно устроившись, свернувшись клубком.

Она машинально провела рукой по его тёплой шерсти, медленно, почти рассеянно, ощущая, как под ладонью подрагивает его довольное мурлыканье.

По вечерам она всё чаще читала, смотрела видео. Искала… ответы, которых, по сути, не существовало. О личной жизни Демида не писали ничего — серьёзные издания держали дистанцию, публикуя лишь факты, достижения, проекты, анализируя его как фигуру, как явление, как человека, который уже при жизни стал чем-то вроде легенды. А жёлтые статьи… она даже не открывала. Не хотела, не могла. Ей было достаточно того, что она уже знала. Демид Гордеев. Имя, за которым стояли технологии, меняющие жизни людей, разработки, о которых говорили с восхищением, проекты, о которых писали как о будущем. И человек, который… сидел с ней на кухне, пил чай, гладил Коржика и говорил, что скучал.

Авария медленно закрыла глаза, позволяя этой мысли развернуться внутри, и в груди болезненно сжалось, так сильно, что стало трудно дышать. Больно. Слишком больно, чтобы делать вид, что всё в порядке. И всё же, как бы она ни старалась выстроить внутри себя холодную, логичную стену, за которой можно было бы спрятаться от этих чувств, Авария не могла не признать — с Демидом ей было хорошо. Не просто спокойно, не просто интересно, а по-настоящему хорошо — так, как не было ни с кем и никогда раньше. Он ведь… не играл роль. Или ей только казалось, что не играл.

Он переехал к ней — в её маленькую, тесную однокомнатную квартиру, где даже развернуться порой было сложно, где старый диван скрипел при каждом движении, а кухня была настолько крохотной, что им приходилось уступать друг другу пространство почти танцуя… и ни разу не показал, что ему это в тягость.

Он подружился с Коржиком. Не просто терпел — именно подружился, позволял этому рыжему нахалу хозяйничать, воровать внимание, устраиваться у него на коленях, и даже разговаривал с ним, как с равным. И это… было настоящим. Или она просто хотела в это верить⁈

Мысль обожгла так резко, что Авария вскочила, словно от удара, всё ещё прижимая к себе Коржика, и почти бессознательно шагнула к кровати, опускаясь на неё, утыкаясь лицом в тёплую шерсть, сжимая кота крепче, чем следовало.

— Мне больно… — сорвалось почти беззвучно, будто она и сама не поняла, сказала ли это вслух.

Эмоции накрыли резко, тяжело, без предупреждения — так, как накрывают волны, не давая вдохнуть.

Коржик недовольно заёрзал, засучил лапами, возмущённо фыркнул, требуя свободы, и Авария, спохватившись, разжала руки, позволяя ему вывернуться. Кот дернул ухом, будто выражая своё недовольство, спрыгнул с кровати, но не ушёл — напротив, деловито направился к компьютерному столу, схватил в зубы свой плед, который давно стал его маленькой личной гордостью, и, смешно перебирая лапами, потащил его обратно. Забравшись на кровать, он тут же устроился рядом, мял плед передними лапами, громко мурлыча, словно стараясь заполнить этим звуком всё пространство, вытеснить из него тревогу.

Авария повернула голову, глядя на него, и тихо, почти шёпотом спросила:

— Как ты думаешь… он сказал правду?

Коржик, конечно, не ответил. Он лишь довольно прищурился, продолжая мурлыкать, и на секунду посмотрел на неё тем самым своим спокойным, тёплым взглядом, в котором, как ей иногда казалось, было больше понимания, чем в словах людей.

С тех пор как Демид ушёл, кот странно изменился — иногда по вечерам он вдруг срывался с места, бежал к окну и долго сидел там, глядя вниз, будто выискивая знакомую машину, знакомый силуэт, тот самый момент, когда дверь подъезда откроется и всё станет как раньше.

Вот и сейчас он мял плед, словно успокаивая не только себя, но и её. Авария тяжело вздохнула, прикрывая глаза, и в памяти вдруг всплыло то самое начало — пицца, случайный заказ, номер телефона, который оказался у него… Роковая случайность? Она чуть горько усмехнулась про себя. Но ведь… случайности не случайны. Эта мысль была слишком сложной, слишком болезненной, чтобы развивать её дальше.

Усталость, накопившаяся за эти дни, наконец взяла своё. Сознание медленно поплыло, унося её в тревожный, неровный сон, в котором обрывками мелькали знакомые образы — его голос, его руки, его взгляд… и та самая дверь, которая закрылась слишком громко.