Истинная декана. Дочь врага. Академия Лоренхейта

Глава 29

Я смотрю на Ругро и жду. Жду, что вот-вот он, как обычно, зарычит, начнет ругаться и злиться. Сердце колотится где-то в горле, ладони предательски влажнеют. Воздух между нами сгущается до осязаемой плотности.

А он… Улыбается напряженно, немного криво из-за шрама и садится на пол рядом со мной.

— Я… Был неправ, — цедит он сквозь зубы, с силой проводя ладонью по длинным волосам, словно это признание причиняет ему физическую боль.

Он, что? Пытается извиниться? Внутри всё холодеет от недоверия и странного, почти болезненного удивления.

Из-за того, что я немею от неожиданности, а Ругро, видимо, ждет реакции от меня, между нами виснет неловкая тишина. Такая тяжелая и вязкая, что, кажется, её можно потрогать руками. Такая, которую безумно хочется непременно разрушить, но никак не выходит.

Ругро издает короткий рваный смешок и откидывает голову назад, ударяясь затылком о корешки старых фолиантов, стоящих на нижней полке.

— Я думала, что магию иллюзии нельзя просто так применять, — подтягиваю колени к себе и опираюсь на них локтями, отчаянно стараясь унять дрожь в руках.

— Что? — в его голосе звучит удивление.

— Да вот задумалась, кто догадался так бездарно наколдовать иллюзию моего куратора, — произношу я, радуясь, что здесь темно, и Ругро не видит, что я покраснела до кончиков волос. — Преподаватель зачет бы не поставил.

Что я несу? Похоже, у меня ото всех переживаний крыша совсем поехала. Не смог отец с ума свести, так здесь все справились.

Ругро резко выдыхает, словно пытается сдержать рвущееся наружу раздражение. В этом выдохе столько всего — усталость, досада, и что-то ещё, чему я не могу найти названия. Воздух между нами вибрирует.

— Кассандра, — его голос звучит хрипло и жестко, как наждачная бумага по обнаженным нервам. — Я могу быть бездушным ублюдком, которым меня считают... — он запинается, кажется, подыскивая еще эпитеты, которыми его награждают студенты.

Я ему не помогаю, хотя мне явно есть чем дополнить, и горло сдавливает от невысказанных слов. Вместо этого я сижу, обхватив колени руками, так крепко, что ногти впиваются в кожу.

Внутри все еще бурлит обида. Но все же есть ощущение, что как будто под бурлящим котлом отрубили подогрев. С каждым словом Ругро все меньше.

— Но я признаю свои ошибки, — говорит он. — В кабинете я был неправ. Флофф тебя выбрал, потому что ему в вольере нужен толковый помощник, а не тот, кто будет это делать, чтобы покрасоваться. А по поводу твоих отношений с Филисом…

— Я не буду обсуждать мою личную жизнь с вами, — грубовато перебиваю его я, а он глухо рычит что-то себе под нос, явно ругательство. — Мне все же хотелось верить, что за то небольшое время, которое вы занимались со мной, поняли меня хоть немного. Но видимо, ошибалась.

Мой голос сочится ядом, и снова между нами виснет молчание. Я думаю о том, что потом пожалею о том, как разговаривала с Ругро. Что завтра буду проклинать себя за несдержанность.

— Ты хорошо научилась использовать магию, когда она не пытается выплеснуться с разрушающей силой, — внезапно говорит он.

Это что, новое признание? Внутри разливается странное тепло, но я тут же одергиваю себя, вспоминая то, как со мной обращался Ругро, все, через которые прошла.

— Вы говорили неоднократно, что я ни на что не гожусь, — возвращаю я ему слова.

В голове до сих пор крутится его “вы меня разочаровываете”, отчего в груди жжет, а ком в горле царапает, как осколок стекла.

— Я не привык хвалить своих студентов. Они после этого расслабляются, — серьезно говорит Ругро, похоже, не чувствуя в этом за собой никакой вины. — К тому же с тобой мне необходимо было понять, насколько легко тебя вывести на эмоции и на всплеск силы. Проверить твою выдержку.

— Мою выдержку? — я невесело усмехаюсь. — И как, успешно?

— Более чем, — в его голосе проскальзывает что-то похожее на одобрение. — Хотя твоя несдержанность все еще может стать проблемой.

— А ваша жестокость — нет? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю прикусить язык.

Слова повисают в воздухе, словно удар хлыста, и я тут же жалею о них, ощущая, как в ушах грохочет сердце.

Ругро резко поворачивается и впервые за весь разговор смотрит мне прямо в глаза. Его взгляд обжигает, как ледяной ветер. Даже мурашки бегут по коже.

— Жестокость? — в его голосе звенит сталь. — То, что ты называешь жестокостью, — единственный способ подготовить тебя к реальному миру. Думаешь, там кто-то будет носиться с твоими чувствами?

— Я не прошу носиться с моими чувствами. Но можно же...

— Нет, нельзя, — обрывает он. — Магия не прощает слабости. Один момент колебания, одна ошибка — и ты мертва.

Я сглатываю вязкую слюну. Это напоминание отрезвляет.

— И все же, — я набираю воздуха, — есть разница между подготовкой к трудностям и намеренным унижением.

Его губы сжимаются в тонкую линию, но он не отвечает. Похоже, решил, что с меня хватит извинений.

— Значит, я все же что-то могу?

— Можешь.

Стараюсь на него не смотреть, но взгляд то и дело соскальзывает на строгий мужественный профиль Ругро. Он сидит, согнув только одно колено и положив на него выпрямленную руку. Намного более расслабленно, чем я. Но смотрит только перед собой.

Наверное, в студенчестве он собрал много девичьих сердец. Почему-то мне эта мысль оказывается не по душе, она царапает изнутри, как заноза. Был ли он тогда более мягким и открытым?

Хотя… Если верить Курт, Ругро никогда не был особо общительным.

— Я видел твою иллюзию, — внезапно продолжает он. — Она была почти идеальна. Такая, какой я ее запомнил в последний раз.

Сердце сбивается с ритма: удар, молчание, еще два подряд, молчание… Я как будто с силой заставляю его биться, а легкие наполняться воздухом. В ушах звенит от понимания: я случайно взяла иллюзией внешность сестры Ругро.

— Я… я не специально, — выдавливаю из себя.

Курт говорила, что девочки и родителей Ругро больше нет в живых.

— Ее звали Аврора, и она была самым светлым и самым непоседливым ребенком, которого я знал, — голос Ругро наполнен болью, но при этом какой-то пронзительной нежностью. — Пожалуй, ей я готов был простить почти все и почти всегда. Просто за одну улыбку и за то, что она будет рядом.

Он вытягивает ногу и опускает ладони на пол, словно стараясь так почувствовать под собой опору.

— Когда ты там стояла на тренировочной площадке и рассматривала всех, в твоих глазах было такое же живое любопытство, как у нее, — продолжает Ругро. — Сейчас она была бы примерно твоего возраста. Если бы один… мерзавец не отобрал ее жизнь.

То есть Аву еще и… убили? Это осознание звучит как звон разбитого стекла, к горлу подкатывает тошнота от чувства вины, что я случайно разбередила раны Ругро.

Не сдержав внутреннего порыва, нахлынувшего на меня словно огромная волна на берег, я протягиваю руку и касаюсь пальцев Ругро. Его кожа обжигающе горячая, шершавая. Этот контраст — его грубая, сильная рука и моя дрожащая ладонь — заставляет что-то дрогнуть внутри.

Кажется, Ругро тоже вздрагивает. Прикосновение длится секунду или две, а потом я, испугавшись, прерываю его. И тут же жалею.

Мне бы очень хотелось влезть в его голову, понять, что в ней творится и отчего он закрывается такой мощной броней, если на самом деле он может быть вот таким, уязвимым, почти человечным, с этой кривой улыбкой и глазами, в которых отражается что-то, так похожее на мою собственную боль.

— Так это все же были вы? Это вы остановили мою сорвавшуюся магию?

Мне стоило догадаться раньше, но было, похоже, не до этого. И обида бурлила, и мысли о приглашении мешали. А ведь ответ-то был на поверхности!

— Ты была очень обижена и нерациональна в разговоре со мной…

— А вы, конечно, были сама рациональность? — ехидно усмехаюсь я себе под нос, но он слышит.

— Кажется, я уже признал, что был неправ, — усмехается он. — И именно поэтому решил удостовериться, что у тебя будет все хорошо.

— Спасибо, — тихо говорю я, глядя на Ругро. Простое слово, но в нем вся искренность, на которую способна. — И за… помощь. И за то, что рассказали про Аврору.

Ругро задерживает на меня взгляд, снова удивляет меня своей улыбкой. Настоящей, не кривой ухмылкой, а улыбкой, которая преображает его лицо.

— Думаю, что продолжить разговор можно в другом месте, где хотя бы сидеть на полу не придется, — говорит он, поднимается и протягивает мне руку.

— А чем пол плох?

Я смотрю на его открытую ладонь и вижу в ней предложение помочь не просто встать. Скорее, впервые Ругро ждет, чтобы я сама согласилась на его помощь в учебе, освоении своей магии, поиске места в этой жизни.

Чтобы я сделала это по своей воле, а не по приказу ректора. Чтобы я могла сама выбрать свой путь, а не быть просто чьим-то проектом или экспериментом. Чтобы я знала, что я могу построить свое будущее.

И я должна сама определить: готова ли довериться этому мрачному, жесткому человеку с его демонами и болью. Сердце грохочет в груди, как барабан, отсчитывая секунды моего решения. В комнате словно не хватает воздуха.

— Идем? — его голос звучит мягче, чем обычно, почти уязвимо, и я понимаю, что для него этот протянутый жест значит не меньше, чем для меня.