Истинная декана. Дочь врага. Академия Лоренхейта

Глава 57

Просыпаюсь от того, что во рту все пересохло так, будто я месяц воду не пила. Язык прилип к небу, и у меня не получается его даже оторвать. Голова болит, а в ушах звенит, как будто из моего черепа вытащили мозг, и теперь там гуляет эхо. Эхо моих попыток вспомнить, какого демона мне так плохо.

Сил не хватает даже для того, чтобы разлепить веки, они как будто спаяны, а глаза горят. Проклятье. О том, чтобы пошевелиться, и речи не идет.

Когда я пытаюсь приоткрыть губы, чтобы вслух попросить воды, нижняя губа лопается, и меня простреливает болью. Это, видимо, хоть немного дает моему организму повод чувствовать себя живым, поэтому наконец-то получается нормально вдохнуть.

Нос и легкие наполняет болотная вонь и еще запах паленых волос. Противно так, что мутит. А, может, мутит в принципе, от общего состояния.

Эхо в голосе становится меньше, а осознания — больше. Мне приходится по крупицам, по осколкам собирать то, что произошло со мной перед тем, как я оказалась тут. Хотя я понятия не имею, где “тут”.

И каждый из осколков больно ранит… Но больше всего — воспоминание о сестре Ругро и о том, что единственный способ поддержать мою магию — жертвы. Точнее, Курт с Мортеном так думали, а я решила…

И вот тут, похоже, начались мои проблемы. Хотя кого я обманываю, вся моя жизнь — это одна большая проблема. Ее просто не должно было быть.

Я выбежала из корпуса боевиков, столкнулась с кем-то из преподавателей, спросила по поводу того чиновника из совета по магическому регулированию. Мне сказали, что он со своими людьми собирался уезжать. Ну я и помчалась к воротам.

Мне и в голову не могло прийти, что, садясь в карету с этим противным чиновником, я могу попасть в место, которое явно похуже, чем помещение для блокировки магии.

Мысли вроде проплывают в голове не спеша, плавно, не скачут, как это бывает, когда я очень сильно волнуюсь, но при всем при этом я понимаю, что положение отвратительное. В груди что-то сжимается от неумолимо приближающегося урагана, который или изменит мою жизнь навсегда, или сметет ее окончательно.

Только теперь понимаю, что я узнала этот взгляд. Не хотела верить, но узнала. А еще поняла, почему внезапно встреченный мной чиновник молчал. Кивал или усмехался, когда я со слезами на щеках и отчаянием во взгляде цеплялась за его рукав и уговаривала забыть про расследование. Признавалась, что я действительно не управляю своей магией.

Дура.

Из горла вырывается стон, а я, наконец, умудряюсь хоть чуть двинуться и перевернуться набок. Оказывается, я все это время лежала на спине.

— Кассандра-Кассандра, — раздается голос, от которого меня пробирает холодом до самых корней зубов, — неужели ты правда думала, что все закончится? Ты же еще не достигла совершенства. Смотри… даже магию свою удержать не можешь. Ну ведь не дело же. Надо исправлять.

Меня тошнит. Во рту становится и кисло, и горько одновременно. Болотный запах кажется еще противнее. Но я стискиваю зубы и с усилием глотаю.

Меня словно откатывает на несколько месяцев назад, когда я была его послушной куклой, которая делала все, что он скажет. Я как будто снова оказываюсь под влиянием этого голоса, этого тона, этого недочеловека.

Страшно не от того, что он может со мной что-то сделать — к этому я привыкла, если такое вообще может быть. Я боюсь того, что я действительно опять буду слепо подчиняться ему, что во мне не найдется сил противостоять.

— Ты не умер, — сипло выталкиваю из себя слова.

— Что-то я не слышу радости в твоих словах, — в его тоне звучит усмешка, а шаги становятся все ближе. — Как насчет “любимый папа, я так рада”?

Мерзавец… Он прекрасно все понимает и знает, что я его ненавижу, но все еще считает, что имеет надо мной власть.

С трудом заставляю себя сесть, хотя голова дико кружится, и открываю глаза.

Он изменился. Из лощеного ученого-экспериментатора он превратился в одержимого безумца. Хотя, может, он всегда таким был, просто прекрасно прятался за маской?

Одежда на нем висит, на лице морщины, среди которых особенно глубокая — складка гордеца, а в глазах — блеск сумасшедшего. Кажется, он прихрамывает на одну ногу.

— Думаешь, я бросил тебя?

Сжимаю зубы и кулаки. Нет, конечно! Думаю, что ты избавил меня от мучений. Лучшее, что со мной произошло за всю жизнь. Хотя, нет… Лучшее — это Мортен, каким бы козлом он ни казался в самом начале.

— Я тебя спас! — с интонацией героя восклицает отец. — Если бы я не исчез, они бы пришли к нам в дом, забрали бы тебя.

Не думаю, что его исчезновение как-то повлияло на то, что они пришли или не пришли к нам в дом. К нам приходили толпы, я не знала, куда от них деться… А потом меня просто отправили к тетке. Все, я наконец-то покинула это ужасное место.

Мельком осматриваюсь. Я в какой-то крошечной каморке, лежу на ворохе соломы, а в самом углу, кажется, кто-то копошится. Даже думать не хочу, кто это может быть.

— Молчишь? Ты просто не можешь оценить, насколько ты невероятна! — с придыханием произносит он, возвышаясь надо мной. — Единственная, кто не разочаровал меня. Я закончу этот эксперимент, и они утрутся! Остался только последний шаг, и ты будешь совершенна…

Воздуха не хватает, во рту так и есть пустыня… Мысли перекатываются медленно, как в патоке. Но меня словно ледяной водой окатывает догадка:

— Фамильяр, — срывается хрип с моих губ.

— Самый лучший, самый сильный, идеальный. Как ты.

Фамильяр. Бои фамильяров. Феникс… Эмма! Логическая цепочка выстраивается сама собой, я даже не успеваю толком ее осмыслить, и лишь ее окончание дает побуждение к действию: я должна узнать, где она, я должна помочь ей спастись. И для этого…

— Да, отец, — тихо произношу я, но слова как песок перекатываются во рту.

Поднимаюсь и, как он любил, опустив глаза в пол, послушно иду к нему. Правда сейчас приходится ради этого придерживаться за стену, потому что ноги отказываются держать. Мне очень хочется пить, но я знаю, что перед своими экспериментами отец никогда не разрешал ни пить, ни есть. Даже просить бесполезно.

Он сопровождает меня из каморки через холодную комнату в… это сложно назвать даже лабораторией. Как снизились, однако, его запросы. В нашем доме у него был огромный зал в два этажа, где в центре стоял стол, на котором меня…

Спотыкаюсь на входе, и отец стальной хваткой цепляется за мое предплечье.

— Смелее, — подбадривает он и уже втаскивает в помещение.

Где-то что-то булькает, где-то — шипит, а где-то щелкает, даже не могу различить источники звука. Меня пронизывает могильным холодом, который словно плотной одеждой обхватывает всю кожу.

Каменные стены. Каменный потолок едва ли на голову выше самого отца. Два металлических стола, уставленных какими-то пузырьками, трубками, проводами и инструментами, от вида которых подгибаются колени.

И две металлические кушетки, на одной из которых лежит Эмма, привязанная кожаными ремнями. Сердце замирает, делает кульбит, от которого немеет все тело, а потом начинает биться в горле.

Отец тянет меня ко второй кушетке, на которой чем-то (скорее всего, кровью, возможно, даже Эммы, потому как у нее порезана ладонь) выведен неизвестный мне знак и приказывает ложиться.

Сейчас мне трудно даже представить, что раньше я действительно спокойно выполняла все его требования. Понимая, что он будет со мной делать. Считая, что раз он отец — ему лучше знать. Считая, что у меня не может быть другой судьбы.

Но теперь, хотя бы ненадолго я поняла, что жизнь бывает другой. Да, в ней много жестокости и несправедливости. Кого-то можно простить, а против кого-то нужно выстоять.

Внутри меня натягивается струна, готовая порваться в любой момент. Она звенит и вибрирует, входя в резонанс с моим волнением и злостью.

Именно без отца я поняла, что у меня могут быть друзья, как близняшки или тот же Адреас, люди, которым действительно небезразлично мое здоровье, как ректор и Курт, что есть те, кто мог бы научить меня многому. Я даже могу влюбиться и почувствовать взаимность, даже от того, чью семьюуничтожил мой собственный отец.

Он, заметив, что я не спешу выполнять его приказ, прищуривается:

— Кассандра…

— Ты убил ее, — с нажимом произношу я.

— Кого? Эту рыжую? — он кивает на Эмму. — Нет, конечно, она нам нужна живой. Иначе качественный перенос фамильяра не получится.

— Аву. Ты убил Аву Ругро, — сжимаю и разжимаю кулаки, на удивление отлично чувствуя потоки магии внутри себя.

— А… эту малышку? Сестру Морта? — он неопределенно взмахивает рукой. — Тот твой приступ чуть было не поломал все мои планы. Незапланированная жертва, ей просто не повезло. Зато я считаю, что мне повезло, потому что после того раза ты почти стабилизировалась.

— Как ты можешь так говорить? Она была еще ребенком! А ее родители?

— Досадная помеха, — равнодушно отвечает отец.

— А все эти жертвы в городе?

— Исследовательский материал. Неизбежные траты. Но теперь…

— Ничего теперь не будет, — рычу я. — Я не игрушка и не подопытный кролик.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — его голос становится жёстче, требовательнее. — Без этого ты погибнешь. А с этим... Разве не об этом ты мечтала? Больше никаких приступов, никакого страха потерять контроль.

В груди пылает яркая смесь из гнева, обиды, отвращения. Не понимаю, почему я так долго оставалась отцовской марионеткой.

Ладони покалывает от потребности применить силу так, что я сжимаю кулаки, сдерживая себя. Мысленно возвращаюсь к упражнению, которое мы делали с Мортеном. Восьмерка бесконечности, управление потоками магии. И его слова: “Никогда не сдавайся. Сдаться — значит проиграть. Борись”.

Именно это я и буду делать. До последнего.

Я не могу выпустить свою магию сейчас — Эмма слишком близко, она пострадает. Но попробовать нарушить его планы все еще в моих силах.

— Ты ничего не знаешь о моих мечтах! — кричу я, потому что злость наполняет каждую частичку моего тела, наполняя силой и желанием атаковать. — Потому что потерял себя в своих! Я лучше умру, чем из-за меня еще кто-то пострадает!

Что-то меняется в его взгляде. Он выглядит… разочарованным?

Каким же жалким он выглядит! Как я его ненавижу!

— Ты всегда была такой послушной, — отец качает головой. — Но это неважно. Твоё согласие не требуется.

Ярость словно искра зажигает мою кровь. Я словно пылаю от желания дать отпор отцу, отомстить. За все годы. Остановить этого безумца.

На моем лице появляется улыбка, которая почти сразу переходит в оскал. Собирая все силы, кидаюсь вперед и хватаю первую попавшуюся склянку, кидаю ее в отца, который, не ожидая от меня этого маневра, не успевает закрыться и шипит: видимо, внутри было что-то едкое.

Опрокидываю все, что было на столе, а сама в один прыжок оказываюсь у Эммы, используя магию, чтобы разорвать кожаные ремни. Отец рычит, нападает со спины, но я уже второй раз за пару дней применяю все то, чему меня учил Ругро, хотя в тесных условиях этого зала драться очень сложно.

Уйдя в сторону, бью отца в живот и снова направляю магию на ремни Эммы. Успеть. Она точно должна жить.

— Ругро… — с яростью выдыхает отец. — Щенок неплохо тебя натаскал. Но он всегда был слабее меня. Как ты думаешь, откуда у него этот шрам на лице?

От неожиданности я пропускаю удар, и отец умудряется поймать мое запястье и выкручивает руку.

— Ублюдок, — кричу я от бессилия.

— Зато гений, — отвечает он, я чувствую укол на шее, и мир расплывается.

Последнее, что остается в моей памяти — то, как отец укладывает меня на кушетку, вспарывает одежду на груди и заносит над центральным кристаллом скальпель.