Клянусь ненавидеть

Глава 24. Вик

Дверца захлопывается с такой силой, что вся моя коллекция пепельниц, стоя́щая на холодильнике, жалобно звенит.

Резко разворачиваюсь на пятках и смотрю в глаза Кире.

Ну, давай.

Скажи, что это просто дерьмовая шутка.

Но сестра отводит взгляд и кусает губы.

Да ёбаный в рот! Не верю.

Диана совсем кукушкой поехала, раз решила, что может заявиться как ни в чём не бывало? Её, блядь, там, что, на галоперидоле держали?

Я несусь в свою спальню, впечатывая каждый шаг, так что пяткам больно.

Конечно, в спальню.

Где ещё Диана может быть, если в моей двушке вторая комната больше напоминает склад музыкального барахла.

– Вик, вам стоит… – начинает оправдываться Кира, но я прохожу мимо неё, нарочно задевая плечом. Ещё я бредятину не слушал, что мне нужно.

Она-то откуда знает, что мне надо?

Толкаю дверь в свою спальню…

Твою мать!

Повисает неестественная, прямо-таки гробовая тишина.

У меня челюсть сводит, когда я вижу Диану, сидящую на моей кровати. Она вертит в руках мою кружку, и меня буквально пронзает омерзение.

Я ненавижу, когда берут мои вещи без спроса.

Особенно когда это делают чужие люди.

А Диана – чужая.

Я вычеркнул её из жизни, постарался вымарать все воспоминания о ней.

Двуличная сука и лицемерная тварь. Сколько грязи и дерьма она принесла в нашу жизнь.

Уму непостижимо, что Кира не только стала с ней разговаривать, но и привела её в мою нору.

Аж зубы ноют.

Клокочет ненависть, отравляя кровь лютым ядом. Ненавижу!

Как я мог так ошибиться в ней?

Но это стало мне хорошим уроком. Больше я таких ошибок не совершаю.

Диана Фомина, дочка отцовского партнёра. Оторва и хулиганка.

В каком восторге я был от неё в самом начале. Вспоминать тошно.

После того случая с первой нянькой я зарёкся связываться с пай-девочками. Всё равно это одна лишь видимость: ангельская упаковка для блядского товара.

Но Диана была другой – дерзкой, смелой, открытой. Она бунтовала всегда и против всего. Прямо говорила, что думает, не вела двойную игру, ставила честность превыше всего.

Так я думал и купился на это.

На эту лживую игру.

Лошпед вообще.

Это пиздец, как у меня по первости сердце замирало, потому что, казалось, я нашёл родственную душу, друга, может, даже больше. Именно на это ведь сука и рассчитывала, но не вовремя сорвалась и перегнула палку.

И вот сейчас я смотрю на неё, и потолок на меня давит, дышать тяжело, потому что она оказалась такой, какой оказалась. Смрадная личность. Ничего общего с тем, что Диана из себя строила.

Грязные манипуляции, шантаж, подставы…

Я не чухнулся и заглотил наживку в образе своей в доску девчонки, твердящей, что ей нужны не обязательства, а только свобода, что все эти условности и романтика – мещанство и болото.

Мы с Дианкой даже в койке оказались не по моей инициативе.

Я, как сраный ушлёпок, дорожил дружбой, но она сказала, чтобы не парился. Всё это только инстинкты и гормоны. Ничего между нами не изменится.

Ага. Как же.

На хуй.

Надо было тогда уносить ноги.

Я слышал лишь то, что хотел, и жрал всю эту ложь.

Ну ещё бы. Глоток свободы после всего того, что меня окружало. После лицемерного поведения отца в особенности.

И когда через два месяца Диана вдруг ни с того ни с сего объявила мне о своих чувствах, я охерел.

Было нечто среднее между растерянностью и виной.

Мне с ней было круто. Я бы не стал рвать. Может быть, из этого разнузданного бунта всё-таки что-то могло и выйти, но ответить ей взаимностью прямо в тот момент, когда она задавала вопрос в лоб, я не мог.

А мы ведь договаривались быть честными во что бы то ни стало.

Сука, идиот!

О какой честности могла идти речь?

После моего искреннего ответа, что я ей очень дорожу, но в себе никаких любовей не чувствую, Диана поджала губы и заявила, что я – мразь и подонок и что она скажет отцу, что я её изнасиловал.

Я охуел. У меня в башке не укладывалось то, что происходило.

Я кинул её номер в блок и поклялся никогда больше с ней не общаться.

Но это были только цветочки.

Всю ночь она наяривала с разных номеров, пришлось вырубить мобильник. А на следующий день Диана прислала скан медсправки, где зафиксированы разрывы и прочая ложь.

Я продолжал игнорить, надеясь, что она найдёт себе нового идиота-игрушку.

В конце концов, Фомина начала угрожать, что нажрётся таблеток, и даже как-то раз реально чего-то наглоталась. Я был с ребятами на соревнованиях. Кире пришлось её откачивать, всю обоссанную и блюющую, вызывать бригаду и врать медикам, что девушку накачали в ночном клубе.

Я тогда подумал, что у Дианы с головой не всё в порядке. Ну, бывают же больные люди, которые слишком близко все принимают к сердцу. А в нашей среде, где родители предпочитают откупаться от своих детей денежками, чтобы не вникать в их проблемы, это вообще каждый второй.

Выяснилось, что нет.

В одном баре услышал от пьяной тёлки, которая знала Диану, что та поставила себе цель сделать меня ручным пёсиком за три месяца, и даже поспорила на свою тачку.

Остатки человеческого отношения растворились, и я перестал чувствовать свою вину. О трушных чувствах, даже больных, речи не шло. Всё это было чистой воды спектаклем. Хуёвым таким, где мне отводилась говённая роль.

Мне как раз нужно было уезжать на стажировку за границу. Мне было в падлу. Я не хотел никуда лететь. Особенно когда отец начинал давить, что он уже всё организовал, договорился, и перед магистратурой для меня это будет охренеть, как полезно.

И я решил, пусть эта пизда успокоится и отвянет от моей семьи, она изрядно заебала названивать Кире и даже Дине, чтобы пожаловаться, какое я дно.

Но когда я уже был в аэропорту. Эта мразь прислала мне очередное шантажистское сообщение, в котором писала, что если я прямо сейчас всё не брошу и не примчу к ней, она перережет себе вены. Более того, она уже написала предсмертную записку, обвиняя во всём меня.

Я переслал это сообщение Кире, которая иногда соглашалась выслушивать Фомину, с пометкой: «Видишь, наконец?»

Вырубил мобильник и отправился на посадку на рейс до Лондона.

Я не думал, что она реально что-то с собой сделает.

Но когда ей перезвонила Кира, чтобы сказать, что на хуй ей такие подруги не нужны, Диана решила, что драмы надо добавить.

И вскрыла вены.

Чудо, что её успели спасти.

И да, отцу записку она оставила.

Что, блядь, происходило, говорить не нужно. И обвинения, и заведение дела, и разрыв партнёрства, много чего…

И сейчас Фомину, наконец, выписали из дорогущей дурки, и она не нашла ничего лучше, чем появиться здесь.

Сидит в образе невинного создания.

Ни грана косметики, юбка до колена, водолазка под горло, коса…

Эта коса меня больше всего выбешивает.

Это уже лютый перебор.

Я отворачиваюсь, влезаю в кроссы, подхватываю шлем и говорю Кире:

– Чтобы через три минуты этой мразоты здесь не было. Ключи брось в почтовый ящик, тебе они больше ни к чему.