Клянусь ненавидеть

Глава 6. Вик

Здесь смотреть больше не на что.

Словно подытоживая мою правоту, в кармане вибрирует телефон.

Стаскиваю перчатки.

Куча сообщений. В основном приятельский спам, приглашающий бухнуть. Позывные от нескольких крошек, парочку из которых я вроде даже ещё не успел завалить. В общем, хуета. Только два абонента заслуживают моего внимания.

Бес: «Завтра всё в силе?».

Отбиваюсь: «Да».

Конечно, в силе. Мне же не дали выбить зубы барабанщику. А басист увернулся. Так что раз ритм-секция цела, выступлению быть.

И Кира: «Ты где? Куда ты делся?».

«Дела были».

«Ты вернёшься?». Вживую представляю, как она треплет чёлку, ожидая ответа.

Не хочу. Не хочу туда. В это прокля́тое место.

И Киру бросить тоже не могу. Она бесит иногда даже сильнее прочих, но я почти никогда не могу ей отказать. Хрен знает, может, правда, дело в том, что мы двойняшки, но сестра способна выжать из меня, что угодно, если я дам слабину. Впрочем, и Кира прощает мне всё.

«Жди».

И даю по газам. Трогаюсь с визгом. Пошло всё в задницу. Я туда еду в последний раз.

Зарядившая снова мелкая морось барабанит по шлему и оставляет капли на визоре, а скорость размазывает их, превращая в прозрачные, дрожащие на ветру полосы, искажающие вечернюю реальность до неузнаваемости.

Поднимая тучи брызг из луж, я мчу по городу, ловлю зелёную волну, мечтая, что адреналин выбьет из меня кипучую дурнину. В таком состоянии я просто опасен для окружающих. Нет у меня тормозов. И страха нет.

Надо бы сбросить пар, остановленная драка на базе только раззадорила. А сейчас уже никого не дозовешься на спарринг. Да и руки мне, вообще-то, завтра целые пригодятся.

Покатушки немного меня успокаивают. Но ещё больше греет осознание собственной правоты. Однокурсница-блондинка – настоящая блядинка.

Но день сегодня – трушное дерьмище. К моему отвращению, когда я поднимаюсь в квартиру, оказывается, что Кира там не одна. Брата я не считаю, он пока не раздражающий занудством фактор.

Вернулись отец и мачеха. Я с порога слышу голос Дины, доносящийся из гостиной. Ей вторит Лёшка.

Кира выглядывает из кухни, смотрит виновато исподлобья. Знает, что я буду злиться, что она не предупредила об их возвращении. Тогда бы я не поехал обратно.

Сестра молитвенно складывает руки. Мол, не уезжай.

То есть напряг в доме сохраняется, даже несмотря на примиряющий ужин в ресторане. Блядь.

Со стуком кладу шлем на полку и разуваюсь.

– Это ты? – отец нарисовывается за спиной Киры. Галстук ослаблен, в руках вечный стакан с коньяком. Никогда не видел его пьяным, но не уверен, что хоть раз – трезвым.

– Нежданчик, да? – скалюсь я.

– Да уж, – он хмурится.

Его щека дёргается, как это происходит каждый раз, когда отец собирается рассказать мне, какое я дно.

Услышав мой голос, выходит из гостиной Дина с Лёшкой на руках.

– Вик! – ахает она, разглядывая моё лицо. – Что случилось?

Е-ма… я и забыл про царапины, а сейчас, когда все на них обращают внимания, они словно с удвоенной силой начинают гореть и саднить. Дина сразу врубает мамочку:

– Надо сейчас же обработать…

Задрала уже.

– Слушай, завязывай с этим, – рявкаю я. – У тебя есть другой грудничок. Ты меня всего на восемь лет старше. Ты мне не мать, да и я из памперсов вырос.

– Ты как разговариваешь? – по квартире прокатывается отцовский рык.

– Как хочу, так и разговариваю, – отворачиваюсь от него и, поднимаясь по лестнице, бросаю через плечо: – Или ты считаешь, что ты поступаешь лучше?

– Виктор!

Ага, нашёл собачку.

– Кость, не надо… – вступается за меня Дина. – Оставь его. У него сложный период…

Хочется постучать головой об стену.

Не понимаю её. Вообще. Какого хрена она терпит выходки отца? Да и, собственно, мои. Иногда я специально проверяю пределы её терпения. Кира тоже не паинька. Совсем недавно, она всем в этом доме давала прикурить. Это сейчас ей интересно играть во взрослую, проработанную. Часто слышал, как Дина ревёт в комнате, но ни разу она не сорвалась. Почему позволяет вытирать об себя ноги? У неё, что, вообще нет самоуважения?

Я бы отсыпал, да не в коня корм.

Шарахаю дверью своей комнаты так, чтобы всем было ясно, что с душещипательными разговорами ко мне лезть не стоит. В спальне по-прежнему работает звёздный ночник, который мне мгновенно хочется расколотить. Мне-то не одиннадцать месяцев. Эта хрень меня не развлекает.

Расшвыриваю на столе барахло, уже слегка покрытое пылью, в поисках пепельницы, выворачиваю карманы. Мятая пачка с единственной сигаретой.

Ну пиздец.

Затягиваюсь и тут же морщусь.

Чёртова бешеная. Я теперь, блядь, Гуинплен.

И вдруг резко, как вертолёты, накатывают воспоминания.

Гибкое тело, извивающееся в руках. Оно горячее, бьётся в тисках, энергия заряжает. Даёт грува. Шелковистые волосы, попадающие мне в лицо. Пухлые искусанные губы. В ушах врубается дисторшн. Искренняя ненависть. Чистое презрение.

Всё отравила, стерва. Даже покурить не могу. Иду в ванную посмотреть, что у меня с рожей. Щурюсь от яркого света.

Зашибись.

Разглядываю следы когтей это ненормальной.

– Вик, – Кира трётся в дверях.

– Отвали.

– Давай перекисью польём, а?

– Догадываешься, что твоя подружка бешенством болеет?

– Она нормальная, Вик.

О, фак. Сколько осуждения в глазах. Она про всех своих шлюхатых подружек так говорила.

– Ну-ну.

– Не задирай её больше, ладно?

– Да нах она мне спёрлась? – изумляюсь я. – Просто сделай так, чтобы я её больше не видел.

Мы встречаемся взглядами в зеркале.

Кира, закусив губу, молчит. Опять дёргает чёлку. Явно что-то хочет сказать, но не решается.

– Ты меня поняла, Кир? Иначе я за себя не ручаюсь.