Клянусь ненавидеть

Глава 68. Вик

Походу, человеческое во мне сныкалось куда-то глубоко, потому что увиденная картина заставляет меня с размаху пнуть мразоту на полу под ребра.

Честно говоря, тянет и на голову ему наступить, но тихие всхлипы Таи затмевают матершину и вой ублюдка.

Я подхожу к Лисицыной, как по минному полю.

Мерзко сосет под ложечкой, оттого что я понятия не имею, что делать.

Размазать гниду – это пожалуйста.

Но Тая…

Осторожно кладу ей ладонь на плечо, и она съеживается.

Будь у меня сейчас пистолет, я бы расстрелял скотину, которая взрывается проклятьями и угрозами:

– Да ты, сука, знаешь, кто я? Ты покойник! У меня отец полковник полиции… Я вас всех угандошу. И тебя, и шмару эту… Она мне чуть нос не сломала!

– Это, конечно, плохо. Непорядок, – цежу я. – Но я сейчас доделаю то, что не сделала она.

И повернувшись к полицейскому отпрыску точным ударом ломаю нос.

Вой, слюни. Не видно, но сто пудов кровища хлынула.

– Вик? – слабо спрашивает Лисицына из-за спины, опознав меня по голосу.

– Да. Я здесь.

Это все, что я могу сказать, потому что челюсть сводит от бешенства. Сажусь перед ней на корточки, чтобы в свете из окна было видно мое лицо.

Тая вцепляется в меня до боли, утыкается носом в шею, и я чувствую, что все лицо у нее мокрое.

– Я не могла… в полицию… – тараторит она на немыслимой скорости, у нее адреналиновый шок, похоже. – Он сказал… что ему ничего не будет…

Увы, это запросто могло бы быть правдой.

Но ничего ему уже хуево. И как только Лисицына успокоится, я усугублю.

Лишь бы успокоилась.

Но жаркий шепот мне прямо в горло не останавливается. Я почти ничего не могу разобрать. И не понимаю, что делать. Что сказать. И как заведенный повторяю:

– Я здесь. Я здесь.

Гандон решает воспользоваться тем, что я занят, херануть по мне какой-то штуковиной, попавшейся ему под руку, но эта свинья, походу, только с девками может драться. Он заваливается, и я на шум реагирую быстрее, чем эта сволочь моргает.

В живот. В челюсть. В живот.

Придержать за патлы, и разбитой рожей об колено.

Выпускаю из рук хрипящее дерьмо.

Если мы отсюда не выйдем, я его убью.

– Тай, – я пытаюсь отнять ладошки от зареванного лица, – Тай, собирайся. Возьми, что тебе нужно, мы уходим.

Лисицына слушается моего голоса. Встает и в темноте идет к шкафу, что-то оттуда достает, движения механические. Я понимаю, что она сейчас будет переодеваться.

Надо выбросить мусор.

Я беру за штанину типа, который никак не может откашляться, и выволакиваю в коридор. Его черепушка бодро звякает об порог и об валяющуюся дверь.

Мое внимание привлекает скулеж. Оглядываюсь. В проеме распахнутой двери виден силуэт ебанашки-Кати. Она так и мнется там, не решаясь зайти. Я и забыл про эту пизду.

– Это твое? – спрашиваю я.

И по голосу понятно, что любой ответ будет неверным.

Тварь.

В эту секунду в коридоре включается свет, слышно, как загудел холодильник на кухне. В тусклом свете видно, зеленое лицо Кати-пылесос, разбросанную обувь и наливающуюся изумительными кроподтеками рожу еблана.

Ничего внятного Катя не изрекает.

Я сейчас себя плохо контролирую. Очень плохо.

Отец был бы недоволен.

Тренер вообще бы размазал.

Как деревянный возвращаюсь к Тае, на автомате щелкаю выключателем. Свет заливает и эту комнату, которая в отличие от свинарника снаружи была чистенькой и уютной, если не считать двери, снятой с петель, и раскуроченного косяка.

Тая, как раз натягивает толстовку, и я успеваю заметить красные следы от пальцев на нежной коже.

Перед глазами черная пелена, я бы вернулся и добил выродка, но дребезжащий голосок Таи возвращает в реальность.

– Вик… я не соображу… что…

– Сумка? Телефон? – скриплю, как несмазанный механизм. Меня ломает.

Но теперь, когда я Лисицыну вижу, ее белое лицо в красных пятнах с опухшей щекой, тонкую шею, беззащитно торчащую из ворота толстовки, дрожащие пальцы, мне нужно на нее смотреть. Будто если отведу взгляд, случится что-то непоправимое.

– Ты… в порядке? – выдавливаю я. – Он тебе ничего…?

Она поднимает на меня глаза с расширенными зрачками и заторможенно качает головой.

– Нет. Ударил несколько раз. Я нормально. Почти. Это пройдет.

Да.

Наверное.

Но стоит Тая посреди комнаты так, будто не очень хорошо понимает, что происходит. Сам забираю уже знакомую мне сумку, запихиваю туда мобильник, зарядник. Перехватываю Лисицыну за руку и веду мимо урода в прихожую, не отказывая себе в удовольствии наступить ему на пальцы руки, которой он пытается упереться, чтобы подняться.

Катя шарахается с моего пути:

– Я… я… я просто пошла купить свечи…

Не ебет. Пизда тебе, Катя.

Заставляю Лисицыну обуться, напяливаю на нее плащ, забираю шлем, который я швырнул под полку, когда вломился, и вывожу молчащую Таю.

Уже за порогом дышать легче, будто мы покинули помойку.

Лисицына тиха и послушна, и меня это нервирует.

Это на нее непохоже.

Мое собственное сердце грохочет и толкает кровь так, что вены гудят. Я выкуриваю две сигареты, прежде чем решаюсь тронуться вместе со своим ценным грузом. Тая, правда, вцепляется в меня весьма обнадеживающе, но сейчас я еду, как будто везу коляску с младенцем. И кажется, что все почти хорошо. Только вот, остановившись на одном из светофоров, я чувствую, как Лисицына утыкается мне в спину и ревет.

Кажется, ее слезы впитываются в меня прямо сквозь куртку и заливают нутро едкой солью.

Дома Тая разувшись сразу проходит на кухню, садится на табуретку и просто пялится на щенка, который проснулся и ползает с писком по пеленке.

Проношусь по квартире, везде зажигая свет, чтобы ничего не напоминало ей об опасности. И опять чувствую себя беспомощным.

– Заказать что-нибудь?

– Не сейчас.

– Выпить хочешь? – ну а что? Мне помогает, может, и ее отпустит.

– Да, можно, – и голос надломленный.

Ставлю перед ней стакан с вискарем, подумав, разбавляю колой, но Тая к нему не притрагивается. Она вдруг поднимает на меня шальные глаза:

– Поцелуй меняю

Мой чистый чуть не идет из носа от неожиданности.

Наклоняюсь и легко целую, но тонкие руки неожиданно крепко обнимают меня за шею. Ведьма слизывает капли алкоголя с моих губ, и в этом нет ни хрена от нерешительности, страха или поиска защиты.

Острый язычок проникает в рот.

– Тай, ты не в себе… – с трудом отрываюсь я от заманчивого приглашения.

Я, может, и мудак, но не настолько, чтобы воспользоваться ее невменозом.

– Как раз сейчас, я очень даже в себе, – на удивление твердо отвечает она. – Я не хочу, чтобы повторилось то, что произошло сегодня. Но еще больше я не хочу, чтобы мой первый раз достался какой-то мрази.

У меня спазм мозга.

То есть точно первый раз.

Это надо нежно, аккуратно… То есть не ко мне с этим.

А Лисицына будто знает, какой-то секрет. Она всегда все делает наоборот. Три часа назад запорола секс, погладив по голове, а теперь, когда я отлично понимаю, что момент неподходящий, она кусает меня за подбородок, срывая башню.

И отказать ей, хуй его знает, может, она к Беснову за этим же самым пойдет.

Ведьма же снова прижимается губами, тянет меня к себе, затаскивает в вечный туман, где нет ничего, кроме запаха дождя и ее кожи, пахнущей гарью из моего ада, потому что я ни хрена не добродетельный парниша. У меня встает по щелчку.

Так. Ладно.

Я цепляюсь за остатки благоразумия. Если Лисицына этого не делает, то эта миссия возлагается на меня, но она невыполнима.

Значит, я просто не стану доводить до конца.

Позволю Тае расслабиться, и все.

Наверное.

Я распрямляюсь, а Лисицына не расцепляет руки. Мне остается подхватить ее под попку, и она с готовностью обнимает меня ногами.

Я не пионер и не бойскаут, по дороге к спальне, я забираюсь рукой ее толстовку. Мне просто необходимо чувствовать, что она здесь.

Мы падаем в кровать, и я замираю, давая ей последний шанс одуматься, но Тая решительно стягивает худи за капюшон, показывая, что под ним ничего нет. Вообще.

Требовательный взгляд не оставляет сомнений. Ведьма решила идти до конца.

Мой личный триггер.

Даже если она потом заявит, что не понимала, что творила, и снова включит лицемерку, я уже не могу остановиться. Потому что в глазах ее горит бесовский огонь, отзывающийся во мне родственным пламенем.

Я расстегиваю ее кожаные брючки раньше, чем осознаю, что делаю. Они сползают не в пример легче, чем джинсы, и утягивают за собой трусишки.

Пожираю глазами изгибы.

С себя стаскиваю футболку на запредельной скорости, чтобы минимизировать отрыв от зрелища.

За меня можно не молиться. Я точно буду гореть в аду.

Но я сотру из памяти Таи все прикосновения, кроме моих.