Клянусь ненавидеть

Глава 63. Вик

Лисицына меня выбешивает своим выступлением в ванной.

Изнасиловать.

Прям вскрывает все дерьмо, оставленное Дианой.

Да пошла она со своими закидонами!

Может делать, что хочет. Задрало уже.

О нет…

Кто-то стонет на болотах.

Лисицына собирается демонстративно реветь у меня в душе? Чтобы что? Чтобы я понял, какой я мудак, обидел нежную зубастую фиалку?

Всхлипы все громче.

Это явно призыв.

Ненавижу бабские слезы. Это тупо инструмент манипуляций.

Чертыхнувшись, иду на вой.

Стоит. Губы дрожат. Соски торчат.

Пиздец какой-то.

– Ну что еще, Лисицына?

Почему нельзя ее просто придушить? Сначала трахнуть, а потом придушить. Можно совместить.

– Не снимается… – блеет ноющее чудовище.

Она издевается, да?

Ну не может же Лисицына быть настолько тупенькой?

Походу, может.

Сначала сует мне под нос мокрые сиськи, потом мягкую задницу, а потом «убери руки».

И так меня это драконит, эта вот ее гребаная простота, что я прихожу в бешенство. Блядь, я теперь знаю, какого цвета волосы у нее на лобке, и дальше что? Дрочить на это воспоминание?

– А Бесу ты бы дала, да?

Естественно, Таечка в своем репертуаре. Ищет стремные оправдания своему динамо-поведению. Просто рука-лицо.

И злится.

Злится кикимора мокрая.

Логики в словах нет, зато предъяв вагон.

И во всем-то у нее я виноват.

В основном, в том, что ей хочется, а надо держаться за трусы.

Кому надо непонятно, но надо, блядь.

Доходит до того, что ведьма меня посылает.

– Я у себя дома, Лисицына. Тебе надо, ты и иди.

Пусть валит, я рухну спать. А вечером найду себе норм чику и оттянусь.

Выдаю Тае барахло Киры и отправляюсь пережидать торжественное отчаливание Титаника.

Даже сквозь шум из открытого мной окна слышу, как ведьма там мечется. По херу мороз. Раз такая умная, пусть хоть неудовлетворенная.

Но Лисицына – это Лисицына.

Она не может просто взять и съебаться из кадра.

Тая нарисовывается в дверях и опять с претензиями.

– Окно закрой!

Да ё-мае…

Найдет до чего докопаться. Но проблемы у нее, конечно, из-за меня.

А вовсе не потому что по жизни она душная.

Требования сыплются из нее, как мусор из дырявого пакета.

Мне уже так осточертело, что я просто делаю, что она говорит, но Лисицыной все мало. Уже и толстовку надел, а она все глаза мозолит. Выглядит она ржачно в Кирином шмотье, но у меня глаз-алмаз.

Я бы даже сказал, рентген.

Мне кажется, что я сквозь уши Микки Мауса вижу грудь ведьмы.

А Лисицына продолжает жрать мозг. Правда, когда она трогает лоб, получается приятно. Ну хоть что-то.

С паршивой овцы хоть шерсти клок.

Только, когда она руку убирает, меня пробирает озноб. Под кожей бродят дикобразы, в горле словно битого стекла насыпали. Хорошо, что толстовку напялил, но Лисицыной, я конечно не скажу. А то лопнет от самодовольства.

О, бля нет…

Кто-то решил поиграть в доктора. Чего ей неймется?

Пока она здесь, приходится бодриться. Чего Лисицына умничает? Аспирин ей не нравится. Я никогда не болею. И сейчас я здоров. Мне просто надо выспаться.

Если кому и надо лекарства, то ей самой.

Валерьянки. Не помешает.

А то будто озверину нажралась.

Смотрю, как она шарится по ящикам, и прям коробит.

Господи… за что мне это?

Реально кара господня.

Чай? Серьезно?

Откуда он вообще у меня? Кира, что ли, заказывала?

Еще и с бергамотом. Чай, который пахнет пенсией…

Чего-то я совсем сдаю. Вялость доводит до того, что Лисицыной удается влить в меня разведенный аспирин, и я смываюсь из кухни, пока она еще что-нибудь со мной непотребное не сделала.

В спальне хорошо.

В спальне нет ведьмы и бергамота.

Заваливаюсь на кровать и неожиданно отрубаюсь. Прям как в кроличью нору падаю.

Возвращаюсь в реальность резко от того, что меня кто-то трогает.

С трудом разлепляю глаза.

Ведьма.

Мой персональный ад.

Она что-то спрашивает. Отказываюсь, даже не вникая, о чем это она.

Я приглядываюсь к ее движениям, как хищник, который стережет добычу. Я еще не знаю, зачем это делаю, но я выжидаю удобный момент. И да. Лисицына открывается, и я хватаю ее, утаскивая к себе в постель.

Инстинкты не подводят.

Если вот так подмять ее под себя – становится заебись.

Это что-то не про секс, но тоже важно. Застолбить свое место.

Почему-то сейчас Тая – мое место.

Странное. Дождливое, пасмурное, сумрачное, с привкусом крови, халапеньо и аспирина, с запахом долбанного бергамота и в неоновом свете барной вывески.

Сюр, но я не собираюсь это анализировать.

Меня все устраивает.

– Не дергайся, ведьма. Я твое зелье пил, теперь ты мне должна. Двадцать минут полежим.

Херню несу.

Какие двадцать? Будем лежать, пока меня не отпустит эта забористая трава.

Лисицына чего-то бухтит.

Можно не слушать. Ничего умного она не скажет.

Но когда Тая затихает, становится совсем хорошо.

Проснувшись, я обнаруживаю, что особенно лучше мне стало. Мыслей нет. В комнате темно, по стенам скребут тени деревьев на фоне световых пятен от фонарей, Лисицына сопит прямо в ухо. Щекотно, но шевелиться не хочется.

Ведьма, разумеется, нутром чует, что мне сейчас удобно, и ей нужно срочно все исправить. Кровопийца просыпается и тут же устраивает суету.

А нет. Норм.

Губами тянется.

Это она правильно придумала.

Тая засекает, что я не сплю. Ее глаза мерцают в полумраке, и я понимаю, что ее надо брать тепленькой.

– Только молчи, Лисицына. А то опять все испортишь.

Так, нужно поставить где-то еще пометку.

Ведьма адекватна не только с испуга, но и спросонья. Она даже не сопротивляется, и отвечать начинает сразу. И в руках она такая мягкая, послушная… И меня распирает.

Мощная волна прокатывает по телу. Почти дрожь.

Сродни голоду.

Подавить Лисицыну. Присвоить. Войти.

И меня разрывает между тем, что мне нравится, какая она сейчас ласковая, и тем что мне нужен ее пожар. Мне не надо на полшишечки.

Я торчу на то, какая она настоящая, а не на шкурку белой овечки.

Мне надо, чтобы текла, стонала, хотела, двигала бедрами.

Пусть даже кусается.

Звуки поцелуев и прерывистого дыхания накаляют темноту. Я пробираюсь под ее толстовку и глажу горячую влажную кожу на спине. Тая выгибается.

Вот так, стерва моя.

Вот так.

Руки мои блуждают по гибкому телу и, не найдя подходом к упругой заднице сквозь тесный пояс джинсов, они перебираются на грудь. Крышеснос.

Ведьма постанывает, и член стремительно наливается.

Блядь, если хоть что-то нам сейчас помешает, я не знаю, что сделаю.