Колючее счастье для дракона, или Инквизиции требуется цветовод

33. Цветок папоротника

Когда-то Соня закончила школу с серебряной медалью. По биологии у нее была твердая пятерка, и из курса ботаники она точно знала: папоротники не цветут. Они размножаются спорами. Легенды про цветущие папоротники, конечно, слышала и смеялась над ними. А теперь она смотрела на широкие листья, похожие на диковинные опахала, на ползучие побеги, нежно обвивающие ее щиколотки, и думала о том, что совершенно не удивится, если многочисленные легенды окажутся истиной.

Погладила осторожно нежную зелень самыми кончиками пальцев. Побеги задрожали и попытались скользнуть ей под подол платья.

— Ну уж нет, — строго сказала она, убирая настырные плети. — Даже не думай. Я не такая.

Папоротник грустно качнул листьями, погладив ее коленку.

И как только она могла подумать, что он опасен? Все эти разговоры про «смертельно-ядовитые», «растения-убийцы», «только в униформе» оказались полнейшей глупостью. Тигрокактус она уже пробовала кормить с ладони (Сильвер ее убил бы, наверное. Или уволил), а плетистый папоротник-«mortuus loop» после пересадки в самую глубь сада, на берег небольшого пруда, воспылал к ней нежной всепоглощающей любовью, тянулся к ее ногам, рукам и прочим частям тела, помахивал листьями радостно и… нате вам. Нынче зацвел.

Сначала она не поверила своим глазам. Решила, что какой-то чужое растение выпустило этот яркий, огненно-оранжевый цветок, похожий на застывшие языки пламени. Оглядела со всех сторон, заглянула под ажурные листья, убедилась в том, что вокруг нее снова случились чудеса. Пора бы, наверное, привыкнуть, но почему-то эти тонкие полупрозрачные лепестки, эта эфемерная хрупкая красота окончательно переполнила чашу. Как-то разом она поняла, что все вокруг нее не сон, не бред, не выдуманная ей самой перед сном фантазия. Другие миры существуют. Эндрис — настоящий дракон. Папоротник цветет. А она, Соня Орехова в самом центре этого чужого прекрасного мира, полного волшебства. И она здесь уже своя.

Колени ослабли, дыхание перехватило. Опустилась без сил на голубую ровно подстриженную траву (дриады молодцы, даже тут все привели в порядок, надо их похвалить) и вдруг разрыдалась. Но это были не те слезы, когда выплескивается горе, не те, когда рвется на куски сердце. Нет, с каждым мгновением ей становилось все легче и теплее. Уходили обиды на Бориса (она уже совершенно его отпустила) и его мать, даже Катенька не вызывала прежних гнева и ненависти. Забылись уничтоженные картины и выброшенные когда-то кисти и краски. Ушли сожаления о квартире, о прежней жизни, даже мысли о родителях не вызывали больше боли. Мама бы совершенно точно порадовалась за непутевую свою дочь, которая вполне себе работала и даже успешно справлялась со своими обязанностями.

Соня ощутила себя пронзительно счастливой и наполненной вдохновением. Она просто была.

Невольно пальцы нащупали карандаш в кармане. Блокнот у нее всегда теперь был с собой, она заносила туда вопросы и записывала наблюдения. Открыла чистый лист. Замерла, завороженно глядя на цветок папоротника. Чудо из чудес. Говорят, кто его найдет — непременно будет успешным. Научится видеть клады под землей и читать мысли людей, повелевать нечистыми силами и открывать любые замки. Интересно, а мысли драконов читать она сможет? Очень бы порой хотелось.

Потому что даже Сонечке с ее глобальной неуверенностью в себе и надуманными страхами вдруг захотелось мечтать.

Эндрис молча смотрел на Соню, неподвижно сидящую на полянке возле цветущего «mortuus loop». Как это у нее получается? Почему стоит только прикоснуться к растениям, и они оживают? Папоротники не цветут, это противоречит всем законам земной природы. Но именно этот взял и зацвел — задачка еще сложнее, чем «горуллия митис». Никто не знал, что нужно сделать, чтобы хотя бы краем глаза узреть диво дивное — цветущий папоротник. Даже считали, что это легенда, сказка. В одном только относительно надежном источнике о подобном случае упоминалась в диссертации господина Бессмертного. Его было крайне сложно обвинить во вранье. Но то Бессмертный! А тут — стоило появиться какой-то девчонке с земли — и самый настоящий папоротник расцвел буйным цветом! Невероятно!

Магия?

Девушка шевельнулась, поведя плечами, и Эндрис скорее догадался, чем увидел: у нее в руках блокнот и карандаш. Теперь уже он затаил дыхание: только бы не спугнуть ее!

А Соня смотрела на белый лист бумаги, где были лишь кривые черные загогулины. Ничего у нее не получилось в очередной раз! Рука дрожала, пальцы не слушались. Бесполезно. Стоило снова признаться себе: бездарность.

Откинула в сторону карандаш, жалко всхлипнув, спрятала лицо в ладонях. Бездарность! Какое поганое ощущение — у нее словно отрезали руку или ногу. Соня теперь — художественный инвалид. И не обвинить никого в своем провале, сама виновата, сама не справилась, не выстояла. А ведь ощущала, что так близко!

Тихие шаги за спиной — идущий не таился, нарочно давая о себе знать. Она прекрасно почувствовала, кто это, но не стала ни поворачиваться, ни даже шевелиться. Незачем ему видеть ее покрасневший нос и заплаканные глаза. Горячие пальцы отвели руку от лица, уверенно вложили карандаш.

— Рисуй.

Соня мотнула головой — ну как ребенок малый.

— Рисуй.

— Я не могу. Не умею.

— Умеешь, я точно знаю.

— Больше не умею.

— Почему? Что в тебе изменилось настолько, что новая ты сама себе говоришь теперь: «Не могу»?

— Это глупая и некрасивая история, — тяжко вздохнула Соня. — Не хочу рассказывать.

— Маленькое и капризное «не хочу» здесь уступит место твердому и настойчивому «надо». Мне нужно это узнать. Рассказывай, — в голосе, сухом и строгом, пожалуй, звучало даже любопытство. Да, твердое и настойчивое. И это странным образом успокаивало. Вот чего Соне точно было сейчас не нужно, так это жалости.

Ну, раз ему и в самом деле интересно…

— Я занималась когда-то в графической студии. Рисовала: уголь, сангина, карандаш. Мне нравилось рисовать людей. Они красивые, все без исключения, — и уточнила, чтобы Сильвер все правильно понял: — Обнаженных людей. Мужчин и женщин. А потом Борис нашел мою папку с эскизами. Собственно, я ее и не прятала, но его никогда не интересовало, чем я занимаюсь. Лишь бы денег лишний раз не просила.

— Звучит очень жалостливо. Обычная история тех, кто в браке ослеп и оглох. Ты ведь тоже не знала, чем он занимается, верно? Лишь бы не трогал. Ничего неизлечимого. И что же он сделал такого, от чего опускаются руки?

Как будто бы это было так трудно понять. Но ведь зачем-то он спрашивал?

Присел рядом на корточки, смотрит очень внимательно, как… доктор?

— Был безобразный скандал. Он кричал, что я извращенка, что… — Соня сбилась, замолчала. С трудом выдавила из себя: — Хочу отношений со всеми этими людьми, а может, уже ему изменяла. Я плакала, конечно, объясняла, что это лишь рисунки. Искусство. Думала, он понял. А он потом выкинул все, что я нарисовала. И наброски, и эскизы, и даже все мои материалы вплоть до самого последнего кусочка угля. Но самое главное, я не нашла своих картин. У меня должна была быть выставка. Не бог весть что, всего лишь провинциальный городок, небольшой стенд на новогодней ярмарке. Шесть картин. И все.

— Затейливо. Жестоко. Диалог глухого с немым. И что… Как он объяснил тебе это?

— Борис сказал, что моя мазня его позорит. И никому это не нужно, меня просто пожалели.

— Ты ведь сама знала, что это не так, верно?

— Знала. Я и вправду талантлива… была.

Снова крепкое пожатие руки и вложенный карандаш. И приказ:

— Рисуй.

— Да не могу я! — закричала Соня. — Я пробовала много раз. Не могу и все! Вон, полюбуйтесь!

И кинула на колени Эндрису блокнот с каракулями. Леся и та бы нарисовала лучше. Сильвер медленно его пролистал, хмуря брови, а потом тихо спросил:

— А что тебе больше всего нравилось рисовать? Людей? Обнаженных?

Соня промолчала, сжавшись в комочек. Ей нравилось рисовать все, но в грации и гармонии человеческого тела была особая прелесть. Жизнь. Красота. Если это правда, что человек создан по образу и подобию Божьему, то она видела в натурщиках тот самый отсвет Творца. Но один раз она уже пыталась объяснить это мужчине, и была названа шлюхой. Теперь даже рта не раскроет, увольте.

— Так вот почему ты так рассматривала дриадов… — задумчиво протянул Сильвер, и Соня открыла рот, чтобы выплеснуть все то, что давно в ней кипело и гноилось, но не успела. — Я как натурщик тебя устрою?

И Эндрис начал развязывать галстук.

— Что? — только и пискнула Соня.

— Предлагаю эксперимент, — дракон был совершенно невозмутим. — Попробуй нарисовать человека, так проще начать, наверное? Раздеваться до конца или штаны можно оставить?

— За кого вы меня принимаете? — прохрипела Соня.

— За художника, конечно.

— Да вы ни одной моей картины не видели! Вдруг я обманываю?

— Одну готовую видел. Панно в детской. К тому же. вспомните то. что вы сделали с моим бездарным эскизом, забыли? Талант невозможно спрятать. И настоящий талант не ломается. Его не выковырять из себя, он будет тебя тихонечко отравлять душу, умирая. Я уже это вижу. Ну, так что?

Она вспыхнула, не понимая, что и думать. Да, стена в Лесиной комнате — единственное, что Борис не смог уничтожить. Волшебный лес с совами, неведомыми дорожками, котом на дубе, русалками, даже краешком моря и богатырями. Банальный сюжет, посредственное исполнение: Соня тогда еще многого не умела и не знала. Но ей нравилась та картина. Она была… живой. Дышащей. Почти звучащей.

Все гости приходили в восторг, просили контакты художника. И не сразу верили, что Соня сама это нарисовала. А Сильвер, значит, сразу угадал?

А дракон тем временем продолжал раздеваться! Причем совершенно естественно, нисколько не смущаясь и не красуясь даже. Словно прямо тут собирался просто лечь спать.

Девушка уставилась на него во все глаза, шокированная и напуганная. Что она его не интересует в интимном плане, было ясно давно. Несмотря на свой не слишком богатый опыт, Соня все же была женщиной, и женщиной творческой. Интуиция у нее была развита отменно. Не было с его стороны ни обожающих взглядов, ни прикосновений украдкой, ни намеков. То есть взгляды как раз были, но скорее изучающие. Словно она была неизвестным науке растением, а он — ученый с лупой.

Чисто деловые у них отношения, близкие, конечно, к дружеским, но вовсе не доверительные. И очень, очень жаль!

Потому что то, что Соня видела сейчас, способно было свести с ума даже монашку. Она и раньше догадывалась, что он отменно сложен там, под рубашкой, но сейчас узрела эту роскошь мужской плоти воочию. Художник внутри нее взвыл от восторга. Идеальное тело: развернутые плечи, четко очерченные мускулы, прямо как в учебнике анатомии, сильные жилистые предплечья (особая ее слабость), даже кубики на животе: один, два, три… Как зачарованная, она потянулась к ним пальцами, облизнув пересохшие внезапно губы. Сильвер не шевелился, только смотрел странно посветлевшим взглядом. Глаза его вдруг стали бледно-голубыми с сияющим серебряным ободком и вытянутым зрачком.

Да что она творит! Он ведь злится! А ну как обратится тут драконом…

Отдернула руку, так и не сосчитав эти злосчастные кубики, отчаянно покраснела. А Эндрис в который уже раз вложил ей в дрожащие пальцы карандаш и повторил низким, осипшим голосом:

— Рисуй.

Ослушаться она не посмела. Загнав Соню-озабоченную-разведенку куда-то вглубь, под ребра, она подняла блокнот и критически осмотрела «модель». В профиль, конечно же, самый выгодный ракурс. Осторожно и смело прикоснулась к его подбородку, чуть поворачивая лицо. Провела кончиками пальцев по плечу, словно пробуя на ощупь фактуру и, словно зачарованная, опустилась на траву. Первая линия никуда не годилась, вторая сделала дырку в листе. Ничего. Пока он так вот стоит, неподвижно и гордо над ней возвышаясь, она будет пытаться. Снова и снова. Потому что никогда у нее еще не было столь интересного натурщика. И, главное, когда еще будет шанс поглазеть на полуобнаженного директора ВСЕБЕСИМ?

А все же гордящаяся своей интуицией и наблюдательностью художница даже не заметила, как вздрогнул дракон от ее прикосновений, как опустились светлые ресницы, скрывая пылающий взгляд.

— Я могу сесть? — тихо и как-то сдавленно спросил Эндрис.

— Да, конечно, — рассеянно ответила Соня, — только повернитесь вот так, в профиль. Еще немного. Замрите!

Он послушно замер, радуясь, что не снял штаны. Хотел, но не успел. Как и все драконы, Сильвер был отменно сложен, прекрасно это знал и воспринимал как должное. И никогда не стеснялся своего тела.

Но то, как смотрела на него Соня: с чистым восторгом, почти с обожанием, вышибало дух и заставляло мурашки бегать по рукам. Конечно, она художник. И видит сейчас не мужчину, а скорее статую. Но до чего ж ему нравился ее вид: и пунцовые щеки, и закушенная в волнении губа, и быстрые взгляды, которыми она его обжигала, как плетью, и ее порхающие над листом бумаги руки. А когда она задумчиво прикусила кончик карандаша (Сильвер всегда ненавидел эту привычку в людях) и пристально уставилась на его грудь, он решил, что нужно срочно поразмышлять о чем-то другом. Желательно, противном, вроде манной каши с комочками… или совершенно незнакомом, но таком ненавистном ему Борисе Кошкине.

Подумать только, а ведь когда Элис сообщила о том, что Борис был под воздействием темных чар, Эндрис хотел сыграть в благородство. Он верил в любовь и супружеские узы; а что, если Борис — тоже жертва? Он придет в себя, раскается в содеянном, захочет вернуть жену и дочь. Упадет в ноги, засыплет цветами, скупит весь художественный магазин и бросит к ногам жены.

Не скупит. Денег не хватит. Видел Сильвер отчет: не так уж и много зарабатывал Кошкин. На жизнь, конечно, хватало, но Сонино неумение вести хозяйство и ее весьма дорогостоящее хобби, а еще Лесины занятия пробивали существенные дыры в семейном бюджете. Бориса было даже жаль… до сегодняшнего дня.

Как истинный дракон Сильвер ценил красоту и порядок едва ли не больше всего на свете. И совершенно не понимал, как можно было уничтожить произведения искусства. Это противоречило всем мировым законам. Творчество священно. Точка. В том, кто творит, искра Создателя, не больше и не меньше. Даже глупые корзиночки из бумаги, даже дурацкие куклы из старых колготок имеют право на существование, особенно, если приносят радость твоей женщине. Темные чары? Ой, не верил в них больше Эндрис. А вот в то, что на Сонины картины нашлись бы покупатели, — верил охотно. Только ведь это значило бы, что у Сони появились бы свои деньги… и пропала зависимость от мужа. Борис просто испугался, вот что случилось, скорее всего.

— Я… кажется, закончила, — тихо и виновато сказала Соня. — Наверное.

Статуя Сильвера-великолепного ожила, повернула голову величественно, протянула руку. Соня робко вложила в нее блокнот.

На белом листе бумаги было всего лишь несколько черных линий. Абрис профиля, тень очков. Волнистая линия волос, завиток уха. Плечо, грудь, живот. Вертикаль мускулистой спины. И все.

Но в этом наброске была не просто жизнь, в нем была целая история. Сразу ясно, что мужчина с рисунка напряжен и задумчив, что тело его, словно взведенная пружина. И ничего пошлого или эротического — совершенно чистый, почти целомудренный рисунок.

И почему же Эндрису бросилась кровь в лицо?