Остывший пепел прорастает цветами вишни

Глава 11. Бабочке ломают крылья

Впервые в жизни Инь Аосянь не знала, что ей делать. Чем заниматься.

К чему стремиться.

В первый день, остановившись в гостевом домике в Лицзяне, она со всей свойственной ей страстью и огнем взялась за самосовершенствование, силясь как можно быстрее восстановить духовные силы.

На второй день пришла апатия. Зачем? Какой смысл во всем этом? Даже если она восстановит духовные силы, что будет дальше?

То есть, конечно, это поможет ей вернуть долг жизни. Долг жизни священен и нерушим, и пренебречь им нельзя ни в коем случае.

Но что потом?

Сможет ли она когда-нибудь вернуться в Небесное Царство? А если и сможет — ждет ли её там хоть кто-то? Примет ли её Клан Цветов, — а если примет, то сможет ли она теперь жить как Фея-Бабочка?

Она, что стала Богом Войны, сможет ли найти себя в мире?

Безделие, бессмысленное существование угнетало её. Вот уже полтысячи лет Инь Аосянь никогда не позволяла себе ничего подобного. В любой момент была она занята обязанностями Бога Войны — или совершенствованием, чтобы лучше эти обязанности исполнять. Она защищала Небесное Царство от демонов, она готовилась к решающему противостоянию с их Королем.

И никогда не думала о том, что будет после того, как Короля не станет.

Теперь же каждую секунду мира как будто все её естество кричало: «Что ты прохлаждаешься? Почему предаешься бесполезной праздности? Ты недостойна своего титула!».

И тщетно пыталась Аосянь напомнить себе, что долга её больше нет.

Долга больше нет, и осталась лишь пустота.

Спасаясь от этой пустоты, она до изнеможения, до разрывающей боли в мышцах тренировалась в боевых искусствах. Оружия у неё больше не было, но само её тело было смертоносным оружием. На заднем дворе гостевого домика сражалась она с тенью, — будто надеялась победить тени своих тревожных мыслей.

Вновь и вновь взмывала она в воздух, кружилась в движении, напоминающем танец, — но был это танец смерти. Рассекали тени стремительные удары изящных рук, и казалось, что крылья её снова простираются за её спиной.

Фея-Бабочка порхала, — а Бог Войны жалил.

Взмах широкого рукава скрывает ее движение. Разворот. Прямой удар, стремительный, подобный броску змеи — и тут же короткая серия. Прыжок назад — почти волшебный, невозможный для того, кто не посвящен в боевые искусства, кто не владеет секретами Второго Бога Войны. Удар в прыжке — и тут же приземление, подобное падению метеора. Всем своим весом она пригвождает к земле невидимого противника.

Кружится подол голубоватым вихрем, когда Фея-Бабочка выходит на новый виток смертоносного танца.

Вернувшегося Цзянь Вэйана она опознала по звуку шагов. Заклинатель был не один: его сопровождали еще три человека. Инь Аосянь не стала прерывать свою тренировку: боевой комплекс необходимо довести до конца.

Совершенствование не терпит праздности.

Наверняка подошедшие думали, что перешептывания их будут ей не слышны; однако чуткий слух феи уловил в шелесте ветра восхищенные слова:

— Действительно. Очень хороша. И двигается красиво.

— Не дуришь нас опять? — деловито спросил другой голос, — На вид благородная. С семьей проблем не будет?

— У неё никого нет, — это уже ответил Вэйан.

И по одному лишь голову почувствовала Аосянь, как он буквально сгорает со стыда.

— Никого. Ни семьи. Ни близких. Ни официального статуса в городе.

— Бродяжка?..

Бог Войны остановила тренировку резко. Прямо посреди удара резко развернулась она в сторону пришедших. Накрапывал мелкий моросящий дождь, тучи почти полностью скрыли небо, но не в этом была причина, почему она закончила раньше времени.

Слишком уж явно различила она в голосе заклинателя скрытое отчаяние.

К своему удивлению, среди людей, сопровождавших Вэйана, Аосянь различила одного из тех, кто напали на него днем. Сейчас не казалось ей, что заклинателя удерживают силой, однако на его лице Бог Войны обнаружила несколько ссадин, которых днем не было. Да и изменившаяся пластика наглядно говорила о наличии ран, скрытых под одеждой.

— Что все это значит? — требовательно спросила девушка.

В ответ один из мужчин сделал шаг вперед и улыбнулся омерзительно-сладкой улыбкой:

— Это значит, милая, что тебе придется пойти с нами.

Ничего не ответила Бог Войны, лишь слегка изменила позу, изготовившись к змеиному броску.

Однако в этот момент Вэйан подал голос:

— Пожалуйста, А-Сянь. Не усложняй ситуацию. Иди с ними.

И все ее тело дрогнуло, как будто вновь хлестнула её демонская плеть.

— Что?..

— Осторожнее с ней, — предупредил громила из «дневных», — Она выглядит хрупкой, но дерется как десять демонов.

— Думаешь, станет драться здесь? — пренебрежительно бросил улыбчивый, — Полиция буквально через улицу. Прибежит — и чью сторону примет: слуг влиятельной персоны или двух бродяг, если не шпионов?

Аосянь игнорировала их беседу. Не отрываясь смотрела она на Вэйана.

И под её неверящим взглядом он, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

— Прости меня, А-Сянь. Пожалуйста, прости. Я… У меня не было другого выбора. Не было выбора, понимаешь? Если бы я не пошел на это, меня бы убили.

— И ты решил выкупить свою жизнь, — холодно констатировала девушка, — Ценой моей.

Заклинатель торопливо замотал головой и затараторил, пытаясь убедить скорее себя, чем её:

— Нет… Нет! Они не потребуют твою жизнь! Не причинят тебе вреда! Они обещали мне! Все, что тебе потребуется, это поработать на них какое-то время.

Да только не было в его голосе искренней убежденности в своей правоте, — и Аосянь прекрасно понимала, почему. Поработать… В Небесном Царстве никогда не было заведений подобных тому, которым владела госпожа Фенфанг, но Фея-Бабочка уже успела выяснить у старика Кана, о чем шла речь.

Она знала, какой именно «работы» от неё потребуют.

— Ты можешь презирать меня, — вновь подал голос Вэйан, — Веришь, я сам себя презираю. Но у меня не было выбора. У меня не было выбора…

— Выбор есть всегда, — отрезала Бог Войны, — Я легко одолею их. Если потребуется, я могу их убить.

Прекрасно слышавшие эти слова слуги госпожи Фенфанг напряглись, но в разговор пока не вмешивались.

— Это ничего не даст, — отвел глаза Вэйан, — Более того, это погубит нас обоих. Закон будет на их стороне, А-Сянь. И влияние тоже. Может быть, ты хороший боец, А-Сянь. Но даже ты не можешь идти одна против всех.

— Я пятьсот лет это делаю!

Но эти слова не впечатлили его. Он не верил ей. Уже давно поняла Бог Войны, что Вэйан считал её рассказы о Небесном Царстве фантазией или наваждением.

В такие моменты она чувствовала себя одинокой, — но никогда не думала, что это заставит почувствовать себя преданной.

— Но я этого не могу, — вздохнул заклинатель, — Я… я не герой.

Эти слова прозвучали, как приговор.

Приговор самому себе.

— Прости меня, А-Сянь.

— Не называй меня так!

И на секунды воцарилась тишина. Все сильнее лил дождь, скрывая слезы Цзянь Вэйана — и блестя на щеках Инь Аосянь, что слез не ведали вот уже пятьсот лет. Любую боль, любые раны терпела Бог Войны без жалоб или слабости.

Но никогда не думала она, что кто-то сможет ранить её в сердце.

— Ты спас мне жизнь, — медленно заговорила Аосянь, — Ты вытащил меня из озера Чунь Ду и поделился своей духовной силой, чтобы заставить мое сердце биться. Это деяние, которое не забывают и долг за которое не оставляют неоплаченным.

Цзянь Вэйан открыл было рот, чтобы что-то сказать… А потом закрыл, как будто внезапная немота обуяла его.

Аосянь же продолжала:

— Ты говоришь, что от моего согласия зависит твоя жизнь. Ты говоришь, что согласившись, я спасу тебя, а попытавшись бороться, погублю. Это так?

Несколько раз заклинатель быстро кивнул. Слуги госпожи Фенфанг переводили взгляд с него на девушку, внимательно следя за странным разговором.

А Инь Аосянь тем временем приняла решение. Сделав шаг вперед, она сцепила руки в церемонном жесте.

— Цзянь Вэйан. Да слышат Небеса: между нами больше нет долгов. Впредь я не желаю знать тебя и видеть тебя в своей жизни.

Будто в ответ на эти слова послышался вдалеке раскат грома. А Бог Войны, не глядя более на сгорающего со стыда мужчину, обернулась к его сопровождающим:

— Я пойду с вами. Но если кто-то из вас посмеет прикоснуться ко мне, я сломаю ему руку и пойду дальше с остальными.

Она ушла, а Вэйан все смотрел ей вслед. Он не мог заставить себя пойти вслед за ней. Не потому что она не желала его видеть, а потому что он сам не мог заставить себя показаться ей на глаза. Так и смотрел он туда, где давно уж скрылся силуэт девушки.

Затем переводил взгляд на маленький серебряный слиток, что издевательски сунули ему в руку и что, казалось, жег кожу раскаленным клеймом.

Плата за то, что он предал Аосянь.

Серебро в руках казалось раскаленным. Хотелось отбросить его, как ядовитую тварь, впивавшуюся в его плоть.

Но даже на это не мог Цзянь Вэйан решиться.

Как не мог он взять деревянную трость, что заменяла ему клинок, и встать бок о бок с той, кого совсем недавно звал сестрой. Вместе против всего мира, — как часто восхищался он этими словами, когда был ребенком?

Что осталось от того мальчишки, что мечтал быть героем?

Если бы юный ученик заклинателя Цзянь Вэйан посмотрел сейчас на него, разве не отвернулся бы он в отвращении? Разве смог бы он тогда представить, что станет таким?

Без чести.

Без храбрости.

Без собственного имени.

С одним лишь куском серебра в руке, что стал ценой предательства.

— Инь Аосянь, — прошептал он, — Прости меня…

Но она его не слышала. А если бы и услышала, то вряд ли бы простила.

Он сам бы себя не простил.

Следуя за слугами госпожи Фенфанг, Аосянь ожидала, что «Аромат Лилии» окажется неприметным мрачным домом где-нибудь в бедных кварталах, куда ходят в глубокой тайне, поминутно оглядываясь по сторонам, чтобы никто не заметил и не уличил.

Реальность оказалась совсем иной. Госпожа Фенфанг не прятала свое заведение, напротив, она стремилась привлечь к нему внимание. Высокое и просторное здание отличалось на фоне соседей регулярно обновляемой росписью в нежно-розовых тонах. Красные бумажные фонари горели над широкими трехстворчатыми дверями, и даже с улицы можно было услышать звуки музыки и пьяный смех.

Пройдя внутрь вслед за головорезами, Аосянь оказалась в просторном зале. В центре его танцевали под звуки флейты шесть девушек, чьи тела были едва прикрыты алой летящей тканью. По бокам располагались столики с едой и напитками; и хоть и была Аосянь уверена, что посещение подобных заведений — удел наиболее низких и жалких из мужчин, но многие из посетителей были богато одеты и явно занимали немалое положение в обществе.

Увивавшиеся вокруг них девушки выглядели умытыми, ухоженными и в основном казались симпатичнее, чем обычные горожанки на улицах. Носили они яркие и красивые платья, что радовали бы привыкший к цветочной пестрости глаз Феи-Бабочки…

Если бы не знала она, что скрывалось за всем этим.

Контраст между яркостью формы и мерзостью содержания вызывал у неё отвращение даже большее, чем если бы те же дела творились в изгаженной клоаке.

От сальных взглядов, которые бросали на него посетители, хотелось поскорее помыться. Внутри все клокотало от злости, казалось, еще немного, и злость эта вырвется на свободу волной разрушения, не различающей правых и виноватых.

Эта мысль слегка отрезвила. Нельзя. Даже будь у нее её духовные силы, устраивать резню в мире смертных — это не то, как должно поступать небожителю. Между легким путем и достойным всегда выбирай достойный.

Как бы ни было тяжело.

Как бы ни было страшно.

Когда Аосянь провели в заднюю комнату, скрывавшуюся за алыми занавесками, то в первый момент показалось ей, что предстала она перед демоном. Мертвенно-бледная темноволосая женщина с ярко-алыми губами и хищным взглядом темных глаз могла показаться соблазнительной кому-то из клиентов, но Аосянь видела в ней исключительно угрозу.

И лишь со второго взгляда становилось понятно, что подобный облик госпоже Фенфанг придала не демоническая ци, а всего лишь насыщенный, тяжеловесный макияж.

Макияж — и властная бесцеремонность жестов.

— Ну-ка, посмотрим, — пробормотала она, протягивая руку и беря Аосянь за подбородок.

Повернув лицо девушки сначала одной стороной, потом другой, она оглядела изящные скулы и удовлетворенно поцокала языком. Затем, оттянув пальцами веки, заглянула ей в глаза.

— Надо же! И вправду фиолетовые! Многим из падких на экзотику это понравится. Только не выпучивай их, когда целуешься: новенькие часто думают, что это выглядит мило и невинно, но на самом деле они при этом выглядят как рыбы.

И прежде чем Аосянь сообразила, что на это ответить, госпожа Фенфанг отдала новый приказ:

— Разденьте её!

Когда с неё сняли одежды, Аосянь не стала прикрываться или иным способом демонстрировать свое смущение. Гордо и прямо стояла она под похотливыми взглядами головорезов и оценивающим — хозяйки дома удовольствий.

— Хороша, — признала та, — Ты очень удачное приобретение, милочка.

Сдержав вспышку гнева, Бог Войны сказала:

— Я могу танцевать. Могу играть на цине. Я хороша и в том, и в другом. Но я не стану ложиться под мужчин только потому что у них есть деньги.

В ответ на это госпожа Фенфанг язвительно засмеялась:

— Ты так говоришь, как будто считаешь, что у тебя есть выбор. По-моему, ты до сих пор не поняла своего положения, милочка. Тебя продали. Тебя продали и купили. Теперь ты принадлежишь мне, принадлежишь этому дому. А в этом доме над всеми правилами превалирует одно. Ты делаешь то, что приносит мне деньги. Ты даешь клиентам то, что они хотят, чтобы они оставались довольны и платили мне за тебя. Если серебро льется рекой, ты живешь припеваючи. Если же мне придется терпеть из-за тебя убытки… не вини меня за жестокость.

Фея-Бабочка постаралась не выдать, как рухнуло куда-то в пятки её сердце от правдивости этих слов. Продали. Её продали. Её купили. Как вещь.

Как вещь.

— Сколько задолжал вам заклинатель Цзянь? — спросила она.

Госпожа Фенфанг удивленно моргнула:

— Тебе это интересно? После всего, что случилось, тебя все еще волнует этот человек? Ты или святая, или просто влюбленная дурочка.

— Я не влюблена в заклинателя Цзянь, — ответила девушка, — И он не волнует меня. Однако я здесь только из-за долга перед ним — и его долга перед вами. Когда я верну вам его долг, вы оставите его в покое. Тогда мой долг перед ним будет уплачен, и я уйду.

— Ты думаешь, я позволю тебе уйти? — рассмеялась хозяйка дома удовольствий, — Упущу ту, что оказалась так хороша, что принесла более полутысячи таэлей серебра? Мне впору считать это оскорблением для моей деловой хватки.

Однако смех ее слегка увял, когда наткнулась она на холодный взгляд Бога Войны.

— Если я не буду связана обязательствами, — ответила Аосянь, — То ни стены, ни люди не заставят меня остаться.

Госпожа Фенфанг продолжала улыбаться, но это была недобрая улыбка. Сейчас походила она на демона еще сильнее.

А демоны всегда принимали вызов и не терпели неповиновения.

— Десять ударов по ступням, — не поворачивая головы, приказала она.

Головорезы действовали не задумываясь. Обступив Аосянь со всех сторон, они силой завалили её на невысокий столик. Двое громил крепко удерживали её за руки, еще один уселся на ноги, не давая пошевелиться. И как бы невзначай проходились их жадные пальцы по её коже; бандиты беззастенчиво пользовались её беспомощным положением и приказом госпожи.

Тем временем еще один головорез, тот самый, с противной улыбочкой, принес увесистую, с три пальца толщиной, грабовую палку. Примерившись, он нанес первый удар, — и ноги Аосянь содрогнулись от резкой боли. Тяжелый груз на коленях, однако, не позволил ей дернуться, убрать их, защитить.

«Это просто тренировка», — сказала она себе, — «Тяжелая, болезненная тренировка. Бывало и больнее. Их удары даже не отворяют кровь.»

На протяжении всего избиения Бог Войны сжимала зубы, не позволяя себе проронить ни слова. Наблюдала за этим госпожа Фенфанг с легким удивлением, — и кажется, чем-то похожим на уважение.

А может быть расчетом, что для хозяйки дома удовольствий стоял превыше всего.

— Гордячка, — отметила она, — Некоторые клиенты любят таких. Но знаешь, что печально? Больше всего они любят таких ломать.

— Меня не сломаешь, — выдохнула Фея-Бабочка, — Я видела и пережила такое, что вы, своим смертным разумом, не можете даже представить.

Убедившись, что избиение окончено, она перевела взгляд на хозяйку дома удовольствий и добавила:

— Когда я освобожусь. Я заставлю вас ответить за все. Помните об этом.

В ответ на это госпожа Фенфанг лишь пожала плечами.

И коротко приказала:

— Еще десять ударов.