Остывший пепел прорастает цветами вишни

Глава 21. Бабочка встречает старых друзей

Не без удивления Инь Аосянь поймала себя на мысли, что после того, как Мао Ичэнь ушел, оставаться в его доме стало еще тяжелее.

Казалось бы, он был для неё врагом и постоянным источником угрозы; однако именно эта, видимая угроза, видимый враг придавал её мыслям необходимый фокус. Когда Король Демонов отправился во дворец, Бог Войны обнаружила, что искренне не знает, чем ей заняться и куда себя пристроить.

Фея-Бабочка огляделась. Дом демона, если это можно было так назвать, навевал уныние одним своим видом. Прийти, поспать, уйти, — кажется, это все, для чего служил он своему хозяину.

Инь Аосянь такое отношение раздражало даже сильнее, чем царивший здесь бардак.

«Я не стану убираться в его доме», — сказала она себе, — «Я ему не прислуга!»

Тем не менее, совершенно не эргономично стоявший у стены низкий письменный столик она переставила так, чтобы солнечный свет из раскрытых ставен падал на него.

Исключительно для собственного удобства.

За время жизни в публичном доме ей ни разу не удавалось записать свои размышления, и Аосянь переживала, что почерк её мог ухудшиться. Не удалось ей завести и подруг среди сестер по несчастью: девушки из «Аромата Лилии» с первого же дня невзлюбили «выскочку». Поэтому все её мысли, все её тревоги, все её планы приходилось ей держать внутри, не делясь ими ни с человеком, ни даже с бумагой.

От природы общительная, Фея-Бабочка в такие моменты чувствовала себя одинокой вдвойне.

Поэтому найдя среди вещей Короля Демонов плотную бумагу и чернила, Аосянь колебалась недолго. В конце концов, если ей не следовало брать их, — сказал бы сам. Угадывать его желания она точно не собиралась.

Что не запрещено, то разрешено.

Первым делом она написала письмо, адресованное всем тем, кто мог помнить её в Небесном Царстве. Хен Чанмину. Наставнице Ницю. Главе Цзи. Соратникам по оружию, что вместе с ней сражались против демонов. Она вспоминала все моменты, что связаны с ними. Просила прощения за обиды. Просила, если не суждено им встретиться снова, помнить хорошее, что было в их прошлом. Помнить её такой, какой она была.

На какие-то минуты пожалела она о том, что не удалось ей написать это письмо до того, как Чанмин посетил её в «Аромате Лилии». Может быть, если не мог наследник Светил помочь ей, он мог бы хотя бы передать её письмо в Небесное Царство. Второй такой шанс едва ли мог представиться.

Впрочем… Имело ли это значение? Аосянь не испытывала иллюзий. Она знала, что никому в Небесном Царстве не нужно её письмо. Уже столетия как была она сама по себе. Потерянная, как говорили другие феи-насекомые. Это была её плата, плата за подвиг.

Подвиг, оказавшийся бесполезным.

Во втором письме Инь Аосянь скрупулезно перечисляла все свои наблюдения, связанные с нынешним положением врага. Начав с того, что Король Демонов смог пережить казнь формацией Развеивания Духа, Бог Войны делала вывод, что он все-таки утратил значительную часть своей силы. В её присутствии Мао Ичэнь пользовался только визуальной иллюзией; однако насколько знала Инь Аосянь, одновременно с этим Демоны-Лисы обретали способность воздействовать иллюзией и на другие органы чувств. Тем не менее, воздействовать на несколько органов чувств одновременно было гораздо затратнее по духовным силам, чем по отдельности, а в этом отношении Ичэнь все еще был ограничен.

Он не настолько многих успел убить.

Другое дело, что могла с этим сделать она. Инь Аосянь вспоминала запрет, о котором говорил ей Хен Чанмин, и хоть и не сомневалась она в его обоснованности, в глубине сердца жгучая обида отдавалась болью. Почему так? Почему так несправедливо? Почему она даже не имеет права знать причины?

Причины, по которой она должна отказаться от того, что было смыслом её жизни долгие века.

Бог Войны совершенно не представляла, как в принципе можно жить без духовных сил. В последние дни у неё был небольшой опыт, — опыт жизни в публичном доме.

Опыт жизни в Аду.

И вот, теперь тот же самый Ад ждал её в этом доме. Доме, где все принадлежало Королю Демонов. Не для того ли он выкупил её? Не желал ли насладиться её трепыханиями? Смотреть, как корчится в бессилии недавний враг, как дергается бабочка, насаженная на булавку?

Дать ей иллюзию свободы, — чтобы затем внезапно дернуть за невидимую цепь?

Вздохнув, Аосянь отложила кисть и вышла за порог. Запущенный и мрачный сад как нельзя лучше соответствовал её настроению, — и вместе с тем как будто нашептывал ей искушения. Восстановив еще лишь самую толику духовных сил, она могла бы помочь ему расцвести. Без прополки и прочих средств, к которым в садовом деле прибегали смертные, она могла бы помочь каждому растению занять свое место; привнести в запущенный сад ту гармонию и красоту, что не смогли раскрыться из-за безразличия его хозяев.

Ведь не может по-настоящему цвести цветок, который никому не нужен.

Сейчас, когда она смотрела на этот сад, на прекрасный сад, что не мог раскрыть свою красоту, что-то внутри неё шептало: «В последний раз». Всего несколько часов духовных практик. И тогда крошечный кусочек красоты на границах склепа, именуемого домом, станет вызовом влиянию демона.

В последний раз.

Однако упрямо качала она головой. Никаких послаблений себе. Никогда. Если бы не соблюдала она это правило, то никогда не стала бы Богом Войны.

Никогда не достигла бы того, чего просто не может достичь маленький дух насекомого.

Оглянувшись назад, Фея-Бабочка инстинктивно проверила, закрыла ли она за собой двери дома. Не сказать чтобы могло быть такое, что она забыла об этом, — но если бы она не убедилась в этом однозначно, то навязчивые мысли преследовали бы её до конца дня. Взгляд её зацепил подвешенный над дверью лист бумаги с колдовским символом, — и легкое ощущение демонической ци как будто еще сильнее надавило на свежую рану.

Так мог чувствовать себя голодающий, глядя на чужую трапезу.

Выдохнув, Аосянь прижалась лбом к двери. Злые слезы подступали к глазам, но не позволяла себе Бог Войны дать им волю.

«Почему все так обернулось? Почему? Почему он не умер? Почему я не умерла? Почему?..»

На безмолвные вопросы она не слышала ответов.

Аосянь не помнила, сколько простояла так. Из прострации её вывел молодой мужской голос:

— Барышня, это дом господина Цзяня?

Оглянувшись, Аосянь увидела молодого, лет пятнадцати, парнишку в простых серых одеждах. С изрядной неуверенностью оглядывал он запущенный сад, держа в руках массивный сверток.

— Да, это здесь, — кивнула девушка, делая шаг навстречу, — А что вам нужно?

Мысль, мелькнувшая у нее в голове, была весьма неожиданной:

«В приличном доме над порогом должна быть табличка с именем семьи»

В какой момент она стала думать о том, прилично ли выглядит дом Короля Демонов?

— Мне велели найти в пригороде дом господина Цзяня, — ответил мальчишка, — И передать это наложнице Инь.

Такое обращение болезненно зацепило гордость девушки, однако она предпочла не заострять на этом внимание:

— Это я. Можешь оставить это и идти.

Когда мальчишка ушел, Аосянь неторопливо развернула сверток. Внутри обнаружился цинь, — хорошо знакомый ей цинь.

Цинь, на котором она играла последние несколько дней; несколько дней, о которых предпочитала не вспоминать.

А под струнами был подцеплен лист бумаги с короткой запиской:

«Небесной фее. Живи счастливо и не повторяй моих ошибок. Барышня Нань»

Не повторяй ошибок… Возможно, Аосянь и могла бы понять то, что пыталась сказать ей госпожа Фенфанг. Пусть и не принять, не разделить её идеи, — но хотя бы согласиться с тем, что родились они не на пустом месте.

Однако не знала, не ведала хозяйка дома удовольствий, КОМУ она продала небесную фею.

И что на самом деле значило бы последовать её совету.

Тем не менее, цинь Фея-Бабочка приняла. Подарок госпожи Фенфанг стал для неё второй полностью личной вещью в Земном Царстве, — после кинжала, что подарил ей Третий Бог Войны пять столетий назад.

И первой, что Земному Царству принадлежала.

Расположившись прямо в саду, Инь Аосянь начала играть. В первый раз за долгое время, впервые с беззаботной юности в Клане Цветов играла она для самой себя. Бог Войны не занималась музыкой: у неё не было на это времени. Небесная фея из «Аромата Лилии» играла, чтобы усладить слух мужчин, — не пытавшихся даже скрывать, что слушая её игру, только и ждут возможности залезть к ней под одежду.

Сейчас единственным слушателем её игры была она сама. Она — и цветы в запущенном саду Короля Демонов. Она играла — и каждое касание струн отзывалось пронзительной тоской, болью незаживших ран от всего, что осталось в прошлом. Болью памяти о доме, о друзьях, о своем пути и предназначении.

Болью бабочки, унесенной в чужие края ураганом, имя которому Судьба.

Лилась печальная, размеренная мелодия, — и казалось, что уносила она с собой тревоги девушки. Когда проходила боль в сердце, Инь Аосянь чувствовала облегчение. Уходили с музыкой невыплаканные слезы, и постепенно появлялась в ней размеренность и какая-то… незавершенность.

Как робкий росток надежды, что её история не закончится так.

Давно уж затихла мелодия, покоились руки на струнах, а Аосянь продолжала сидеть в прострации, глядя перед собой. Выплеснутые в музыке чувства, что она сдерживала столь долго, слегка улеглись, позволив вздохнуть свободнее.

Хоть немного.

— Я буду жить, — тихо пообещала себе Фея-Бабочка.

Пусть даже не представляла она толком, как именно будет жить. Пусть так. Пусть у неё нет ничего в этом мире, пусть прежний путь для неё закрыт, и пусть заклятый враг считает себя её господином.

Она найдет выход.

Всегда находила.

Зайдя обратно в дом, Фея-Бабочка тщательно выбрала место для циня. Подниматься за ним каждый раз на второй этаж она не собиралась; тем более что судя по общей безалаберности в расположении вещей, Король Демонов не был особенно требователен в этом отношении.

Фактически, все свои вещи он просто свалил в доме как попало.

Спустя несколько минут разбора завалов Аосянь нашла то, что искала. Несколько деревянных досок различной формы, среди которых она отобрала наиболее близкую к квадратной.

Идеально-острый клинок Небесного Царства помог исправить несовершенство.

Вновь разведя чернила, Аосянь взяла кисть и неторопливо, ровными и аккуратными мазками вывела:

«Поместье Цзянь»

Можно ли назвать этот дом гордым словом «поместье», она не знала, но почему-то подумала, что Король Демонов не будет против. Да и для имперского чиновника это вполне соответствовало статусу.

Если что, снять табличку никогда не поздно.

Солнце клонилось к закату, когда Фея-Бабочка вновь вышла на улицу. Диковинно, наверное, выглядела со стороны хрупкая девушка, до сих пор носившая платье из публичного дома и при этом лазающая по ограде с массивной табличкой и здоровенным молотком. Вдвойне диковинно, учитывая, что лестницей она не пользовалась: для мастера боевых искусств гораздо проще было прыгнуть с места на несколько метров в высоту.

И вот, тщательно выбрав подходящее место, Аосянь прилаживала табличку, когда откуда-то сверху послышался знакомый голос:

— Болао Цао и Болао Гао приветствуют Бога Войны.

Не веря своим ушам, Фея-Бабочка подняла голову, чтобы увидеть двух серых птиц, паривших над ней. Близнецы Болао, духи сорокопутов, были её ровесниками и давними знакомыми. С Гао она когда-то дружила, а с Цао — соперничала; но сейчас она была рада видеть их обоих.

— Цао? Гао? — воскликнула Аосянь, — Спускайтесь в сад, я сейчас закончу и присоединюсь к вам.

Даже нетерпение встречи со старыми друзьями не могло заставить её бросить работу незаконченной или доделать её спустя рукава.

— Давай, я помогу, — предложил Гао.

Не дожидаясь ответа, он приземлился на ограду и принял человеческий облик. Точнее, почти человеческий: как это было свойственно многим из крылатых, он предпочитал сохранять крылья за спиной. Так же поступала и сама Аосянь в то время, когда потеря духовных сил не вынуждала её экономить каждую капельку драгоценной ци.

Впрочем, и без того небожитель был слишком красив, чтобы слиться с толпой смертных. Да и сияющая серебряная кираса привлекла бы немало внимания любого позднего прохожего.

Отчасти поэтому Бог Войны вздохнула с облегчением, когда закончив прилаживать табличку, они с близнецами переместились в сад.

— Присаживайтесь сюда, — с видом заботливой хозяйки указала она на скамьи, — Я сейчас подойду. Вы, надеюсь, не слишком спешите и можете остаться хотя бы на чашку чая?..

Не встретив возражений, Бог Войны торопливо прошла в пристройку, чтобы разжечь огонь и поставить чайник. Неуместная мысль о том, что на случай прихода гостей нужно всегда иметь в доме что-то из закусок, осталась практически незамеченной на фоне волнения от того, что ей все-таки представился шанс встретиться с кем-то из своих!

Из Небесного Царства.

Поэтому, пока вода для чая закипала, Инь Аосянь направилась в дом. В созданном ею уголке порядка взяла она два письма, которые написала для небожителей.

Письмо, содержавшее её чувства, и письмо, содержавшее сведения о Короле Демонов.

Взяла она эти письма, — и вдруг заколебалась. Самая не зная почему, она медлила. Она хотела отдать их сразу же; чтобы даже если братьям Болао придется срочно улетать, они могли захватить её письма с собой. Чтобы даже если завтра Король Демонов утратит терпение и решит избавиться от непокорной игрушки, знания о нем и память о ней остались в Небесном Царстве.

Но почему-то она медлила. Неясное предчувствие терзало её, — предчувствие, каким за пятьсот лет войны привыкла она доверять.

— Аосянь, — услышала она оклик за спиной.

— Гао? — обернулась она к сорокопуту, — Я бы скоро вышла. Просто…

Аосянь посмотрела на письма в своих руках, не зная, как сказать ему о причинах своей задержки. Она сама не могла объяснить, почему до сих пор не передала их.

Впрочем, Гао и не спрашивал об этом.

— Аосянь, — повторил он, — Я просто хотел кое-что сказать тебе…

Он промедлил несколько секунд. А затем вымолвил:

— Прости.

Скорее инстинктивно, чем осознанно, Бог Войны вскинула руку, — и шип, нацеленный ей в горло, рассек надвое её письма. Слегка отклонившись от начального курса, оставил он легкую царапину на её щеке.

Несравнимую с раной на её сердце.

— Почему? — вся окаменев от осознания происходящего, спросила Аосянь.

Гао отвел глаза.

— Это приказ императорского советника. Это необходимо для блага Небесного Царства. Прости меня, Аосянь. Я не хотел этого.

В его руке материализовался изогнутый клинок, — но Бог Войны не стала дожидаться смерти. Сорвавшись с места, она ударила на опережение.

Удар раскрытой ладонью в грудь был бы смертелен для человека, — и никакие доспехи не защитили бы его. Будь Аосянь в своей полной силе, могла бы она поразить этой атакой даже демона.

Но сейчас небожитель лишь слегка покачнулся и сделал шаг назад.

— Ты утратила свои духовные силы, — констатировал он, — Ты не можешь победить. Пожалуйста, сдавайся и умри без лишней боли.

Аосянь не ответила. Оглянувшись в сторону, она бросилась к стене, где хозяин дома оставил свой меч, — но сверкающий серебристый барьер преградил ей дорогу. Мгновение на предсказание следующего хода. Еще одно — на то, чтобы припасть к полу.

И лезвие меча проходит прямо над её головой.

Всем своим весом Аосянь бросилась на бывшего друга, выталкивая его за порог. Удар ногой в коленную чашечку. Кулаком в висок. Смертного оба удара оставили бы калекой, — но небожитель, казалось, едва обращал на них внимание.

В узком дверном проеме массивные оперенные крылья делали Гао слишком неуклюжим, — и это давало Аосянь хоть какое-то преимущество. Поднырнув под его руку, Бог Войны выскользнула за дверь, — лишь чтобы тут же взмыться в воздух, уходя от шипов, запущенных Цао.

Теперь братья-сорокопуты окружили её с двух сторон.

— Когда-то ты превзошла меня на пути Бога Войны, — отметил Цао, — Но сейчас наши силы несравнимы.

Братья-сорокопуты атаковали её одновременно. Уклонившись от одного клинка, Аосянь приняла другой на лезвие кинжала, — и в следующий момент волна божественной ци смяла её, как щепку.

Все, на что хватило ей собственных сил, это не дать себе погибнуть на месте.

Аосянь попыталась вскочить, но новая волна энергии сбила её с ног, отшвырнув к ограде. Заросли сорняков слегка смягчили её падение, но колючие кусты болезненно оцарапали кожу.

Серебристые путы небесной энергии туго обхватили её руки и ноги. Аосянь почувствовала, как заклинание братьев-сорокопутов вытаскивает её из кустов и насильно ставит на колени. Мир перед глазами расплывался после удара божественной ци, но каким-то шестым чувством она ощутила, как Цао обходит её со спины. Небожитель провел по ладони лезвием меча, наполняя его своей кровью и укрепляя колдовской силой.

Придавая ему мощь достаточную, чтобы одним ударом покончить с Богом Войны.

— Будет последнее слово?

Аосянь перевела дух, понимая, что её судьба в любом случае предрешена. И все, что она может сделать, это позаботиться о будущем Небесного Царства.

— Король Демонов, — ответила она.

Клинок, уже занесенный для удара, дрогнул.

— Что?..

— Король Демонов. Он жив. Это его дом.

— Мой дом, — подтвердил насмешливый голос откуда-то сверху, — И моя женщина, если на то пошло.

Одним ловким прыжком Мао Ичэнь спрыгнул с крыши. Он улыбался, — даже не так, ухмылялся.

Но почему-то эта ухмылка внушала больше ужаса, чем любой свирепый оскал.

— И ваше поведение, господа, я нахожу крайне неразумным, — попенял Король Демонов братьям-сорокопутам, — Поставить на колени Бога Войны — моя исключительная прерогатива. И не каким-то воробьям претендовать на неё.

Они не отреагировали даже на «воробьев».

— Это… это не можешь быть ты, — уличил его Гао, — Ты мертв! Она убила тебя!

Ичэнь улыбнулся — и молча поднес к губам флейту.

И в то же мгновение девять белоснежных лисьих хвостов широким веером распушились за его спиной. Багряные огни загорелись в демонских глазах. Первые ноты колдовской мелодии прозвучали над диким садом, и казалось, что вечерние тени пляшут под эту музыку.

Несметные полчища замученных душ кошмарным воинством откликнулись на призыв Короля Демонов. Окружили они двух небожителей, безмолвно ожидая сигнала напасть на них, наброситься, разорвать. Аосянь увидела багряную цепь, что охватывала её горло подобно поводку, — но не почувствовала её прикосновения.

Да и путы, что создали братья-сорокопуты, растаяли, когда небожители бросили все силы на собственную защиту.

— Нужно уходить отсюда! — потребовал Цао, — Немедленно!

Гао, сраженный увиденным, переводил взгляд с Аосянь на Ичэня и обратно.

— Как такое возможно?.. — бормотал он, — Как…

Ичэнь не отвечал ему: он продолжал играть на флейте, и казалось, что девять хвостов танцевали под его музыку. Все больше клубились зловещие тени. Все больше становилось багряных отсветов демонической ци. Все четче ощущалось от армии призраков предвкушение пиршества.

И вот, наконец, братья не выдержали. В мгновение ока приняв птичье обличье, устремились они к небесам.

Провожаемые насмешливым хохотом демона.

Боясь пошевелиться, Аосянь во все глаза смотрела на давнего врага. И именно потому не пропустила момент, когда сперва исчезли, развеявшись, как наведенная иллюзия, семь хвостов, — и лишь затем пропали оставшиеся два.

А затем Король Демонов согнулся пополам, зайдясь в приступе тяжелого, болезненного кашля. И как ни пытался он скрыть это, успела заметить Фея-Бабочка кровь на его губах.

Понял и он, что она заметила.

— Самое время… — прохрипел Ичэнь, — Вернуть мне… шутку про посвящение… в герои…

Не без труда вспомнила Бог Войны, о чем он.

— Кашлять кровью — еще не значит быть героем, — фыркнула она.

Все жуткие образы, которыми он запугивал братьев Болао, развеялись дымом, и теперь Аосянь поняла, что это была лишь масштабная иллюзия.

Иллюзия, на которую он потратил много духовных сил и теперь расплачивался.

— Хорошо… что ты это понимаешь, — прохрипел Ичэнь, — Мне бы не хотелось… чтобы ты ждала от меня… чего-то такого.

Аосянь мотнула головой.

— Проходи в дом. Чай уже должен был закипеть. В твоем состоянии будет полезно.

Король Демонов криво улыбнулся:

— Похоже, ты все-таки обо мне заботишься.

— Я готовила его для них. Но так и быть, принесу и тебе. В благодарность, что спас мне жизнь.