Остывший пепел прорастает цветами вишни

Глава 16. Паук рассказывает бабочке свою историю

Как будто что-то сломалось внутри неё после того разговора с Хен Чанмином. Если до того Аосянь чувствовала, что несмотря на побои, несмотря на постыдный танец под жадными взглядами смертных, в ней все еще горел огонь Бога Войны, то теперь все казалось бессмысленным. Если прежде надеялась она, что однажды вернется в Небесное Царство, то теперь…

Теперь со всей отчетливостью понимала она истинность слов, что сказал ей тогда Король Демонов. Её надежды столкнулись с жизнью, с незнакомой ранее её стороной, — и не выдержали испытания, развеялись, как дым. Как его демонская плеть разбивала броню из надежд людей, так и этот мир сломил защиту её собственных надежд. Не было больше страха, не было гнева.

Была лишь апатия.

В ту ночь Бог Войны выплакала все слезы, — а на следующий день уже не пыталась противиться своей судьбе.

Наверное, для любого из небожителей её танец выглядел бы как пародия на неё-прежнюю. Когда Инь Аосянь танцевала, то всегда вкладывала в каждое движение свои чувства, сейчас же…

Была техника. Была грация. Была даже красота.

Внешняя красота.

Для здешней публики этого достаточно.

Желающих увидеть её выступление становилось даже больше. Молва о том, что даже сын самого военного министра ушел ни с чем, привлекала к ней внимание.

Неприступная красавица становилась вдвойне желанной.

Большинство посетителей не могли рассчитывать на большее, чем посмотреть на её танец. После этого их, разгоряченных и возбужденных, брали в оборот другие девушки. Небесную фею госпожа Фенфанг берегла. Не потому что заботилась о ней.

А потому что нетронутый товар стоил дороже.

— Аосянь! Иди за мной! — этими словами окликнула её госпожа Фенфанг на следующую же ночь, как раз когда какой-то богато одетый посетитель приобнял фею, пытаясь усадить к себе на колени.

Фея-Бабочка оглянулась на хозяйку дома удовольствий, затем на клиента, после чего выдавила из себя виноватую улыбку:

— Простите, господин. Я должна идти к хозяйке.

Особой радости от спасения она не чувствовала. Какая разница, в конце концов? Днем раньше. Днем позже.

Итог все равно один.

Спасения нет. Надежды тоже.

Изящным движением выскользнув из рук мужчины, Фея-Бабочка направилась в заднюю комнату, где госпожа Фенфанг предпочитала обсуждать все важные вопросы. И сходу, пропуская все вступительные речи, хозяйка дома удовольствий приказала:

— Ты больше не выходишь обслуживать клиентов. Танцуй, как прежде, затем иди в свою комнату и отдыхай. Узнаю, что пытаешься работать на стороне или недостаточно ухаживаешь за собой, — обварю в кипятке.

Что-что, а «работать на стороне» Аосянь уж точно не собиралась. Но подобный приказ изрядно удивил её: хотя её танцы сами по себе и приносили доход «Аромату Лилии», прекрасно понимала она, что это совершенно несравнимо с теми деньгами, что могли отдать мужчины за её тело.

А госпожа Фенфанг никогда не упускала выгоду.

— Почему? — коротко спросила Аосянь.

И дерзкие нотки в её голосе, отсутствие притворной вежливости, было всем, что осталось от прежней непримиримости.

— Тебя хотят выкупить, — пояснила госпожа Фенфанг.

— Выкупить? — слегка приподняла бровь фея.

Не нравилось ей это слово. Выкупить. Почти то же самое, что купить. Как вещь.

Как вещь, каковую и видели в ней в этом месте.

А госпожа Фенфанг кивала и как будто ожидала, что небесная фея должна радоваться услышанному.

— Один богатый молодой господин предложил мне выгодную сделку. После дворцового экзамена, если он получит место при дворе, его семья не станет возражать против того, чтобы он взял наложницу. Он увидел твой танец и хочет именно тебя и никого иного.

Аосянь неприкрыто скривилась от такой постановки вопроса. Хочет он… А что она хочет, он спросил?!

Хозяйка дома удовольствий сделала вид, что не заметила выражения ее лица. Вместо этого, заговорщицки понизив голос, она спросила:

— Представляешь себе, сколько он готов заплатить за тебя?

Не сказать чтобы ей было это интересно. Но все-таки Аосянь поддержала беседу:

— Сколько?

— Десять таэлей, — ответила госпожа Фенфанг.

И сделав театральную паузу, добавила:

— Золотом.

Она явно ожидала, что её слова произведут впечатление. Что аметистовые глаза девушки расширятся в изумлении, неверии, быть может даже восторге.

Но вместо этого Аосянь спросила просто:

— Это много?

Она смутно помнила, что долг Цзянь Вэйана, тот самый роковой долг, из-за которого она оказалась в «Аромате Лилии», госпожа Фенфанг оценивала в полтысячи таэлей. На этом фоне цифра в десять… Не впечатляла, мягко говоря.

В свою очередь, хозяйка дома удовольствий смотрела на неё с искренним недоумением. Медленно, как слабоумной, она пояснила:

— Золотом, милочка. Золотом.

Не встретив понимания, она добавила:

— Один имперский таэль золота стоит как восемьдесят два таэля серебра. По нынешнему курсу. Обычные люди не пользуются золотом в своих расчетах; даже я имела дело с золотом лишь три раза за всю жизнь. Золотом платит лишь высшая знать и лишь за самые драгоценные товары.

— Такие, как я, — не сдержалась Фея-Бабочка.

И снова госпожа Фенфанг сделала вид, что не заметила её сарказма.

— Такие, как ты, — подтвердила она, — Он не только готов выложить за тебя сумму, на которую можно купить небольшое поместье, но и отдал пятую часть её вперед, чтобы я приберегла твою девственность для него.

Она вытащила из рукава золотой слиток с отпечатком зубов, и поразилась Аосянь тому, насколько маленькая и нелепая вещь может стоить судьбы женщины, — только из-за того, что имеет желтый цвет и характерный блеск.

Насколько для Земного Царства золото дороже чести.

— Это настоящий успех, милочка, — продолжала госпожа Фенфанг, — Я горжусь тобой, по-настоящему горжусь. Я разбираюсь в людях и знаю такую породу. Тех, кто не понаслышке знаком с вкусом власти. Их сложно впечатлить — и еще сложнее завоевать. Так что держись за него крепче, моя дорогая. И будешь жить достойно.

И Аосянь почувствовала, как последнее слово как будто прорвало плотину её самообладания. Уже не пытаясь сдерживаться, она прокричала:

— Достойно? Достойно?! О каком достоинстве вы говорите? Достоинстве дорогой вещи? Достоинстве… достоинстве шлюхи?!

Госпожа Фенфанг дернулась, как от удара.

А Бог Войны продолжала:

— Раздвигать ноги перед мужчиной, которого я не люблю, но у которого есть деньги, обслуживать его желания, — это, по-вашему, достоинство? Это достойная жизнь?

Она почувствовала, как к глазам её подступают слезы. Слезы унижения, горечи и бессильной злобы.

— У меня нет выхода. Мне некуда идти. Я все еще связана обязательством. Все, на кого я надеялась, предали меня. Но не говорите мне о достоинстве. У меня больше нет его, слышите, нет!

Эхо её негодующих криков медленно затухало. Из главного зала «Аромата Лилии» все еще слышны были музыка и веселый смех, и казались они сейчас до крайности неуместными, режущими слух, как скрип железом по стеклу.

В самой же комнате царило молчание.

Смотрела Аосянь на госпожу Фенфанг, ожидая её ответа. Обычно ответы, что давала хозяйка дома удовольствий, когда девушки ей дерзили, были довольно предсказуемы и однообразны.

«Десять ударов по ступням»

«Не давать ей сегодня есть»

«Забрать одеяло»

«Запереть с гадами»

«Обварить в кипятке»

Но на этот раз хозяйка дома удовольствий молчала и казалась скорее задумчивой, чем разгневанной. Не могла уже гневаться и Аосянь. Как бы ни было унизительно её положение, понимала она, что как бы ни кричала она сейчас, это ничего не изменит.

— Присядь, — сказала коротко госпожа Фенфанг.

И выждав немного, добавила:

— Садись сюда. Рядом со мной.

Аосянь повиновалась. Медленно, неохотно опустилась она на диванчик, обитый розовой тканью, — гадая про себя, какое наказание хозяйка дома удовольствий придумала для неё на этот раз.

Однако наказывать её госпожа Фенфанг не спешила.

— Я расскажу тебе одну историю, — неожиданно заговорила женщина, — Это касается девушки, которая была популярна в «Аромате Лилии», когда тебя здесь еще не было. Я не стану заставлять тебя слушать; но для тебя же будет лучше, если ты поймешь, что я пытаюсь тебе сказать.

Бог Войны нахмурилась, но возражать не стала. В любом случае, слушать истории лучше, чем подвергаться избиениям.

— Эта девушка была благородных кровей, — продолжала между тем госпожа Фенфанг, — Она происходила из благородной семьи Нань. Сейчас эта семья известна как семья главы Ведомства Аграрных Поселений, но в те годы её глава занимал пост министра работ. Думаю, ты понимаешь, какое это положение в обществе, так что его дочь… с детства привыкла к роскоши. Привыкла не беспокоиться о завтрашнем дне и не думать о том, что будет есть и как будет жить.

Хозяйка дома удовольствий невесело засмеялась.

— Когда отец решил устроить ей выгодный брак, она воспротивилась. Тогда она говорила в точности как ты сейчас. Она говорила, что отдаваться мужчине, которого не любишь, это позор. Что деньги и влияние никогда не заменят настоящей любви. Что лучше делить соломенную подстилку с любимым, чем шелковую постель с богачом. И прочую подобную ерунду из романов, которые пишут для барышень, никогда в жизни не спавших на соломе.

Фея-Бабочка хотела было ответить, но госпожа Фенфанг жестом прервала её и продолжила свой рассказ:

— В те времена у неё был возлюбленный. Бедный поэт из простой семьи. Он не имел амбиций, не имел большого дохода или воинской славы. Но он говорил красивые слова и воспевал её красоту, отчего её сердце билось чаще, а душа возносилась в небесные выси. Он говорил ей о том, что их любовь вечна, и о том, что истинная любовь преодолеет все.

Госпожа Фенфанг прикрыла глаза. И если бы Инь Аосянь знала её чуть хуже, то подумала бы, что хозяйка дома удовольствий скрывает наворачивающиеся слезы.

— Напуганная перспективой разлуки с любимым и брака с богатеем, она однажды сбежала из поместья под покровом ночи. На ночных улицах Лицзяна они с поэтом встретились и поклялись друг другу всегда быть вместе. Время тогда было спокойнее, чем сейчас, и выбраться за городскую стену не составило труда. Они поселились в деревне и недолгое время были счастливы…

Она грустно улыбнулась:

— Очень недолгое. Постепенно денег начало не хватать. Привыкшая жить в достатке, бывшая барышня Нань не знала раньше, что такое голод. А её избранник… Он мог кое-как обеспечить себя. Но лишь себя одного. Еще хуже все стало, когда она родила ребенка.

Госпожа Фенфанг выдохнула, и сейчас, когда она заговорила о ребенке, Аосянь вдруг поняла, что рядом с ней сидит не безжалостный демон, не паучиха, в чьих сетях она барахталась последние дни, а такая же женщина, как и она сама.

— Он не прожил и месяца. А после его смерти она поняла, что так продолжаться не может. Она попыталась вернуться в родное поместье. Она даже добилась встречи с министром Нань. Но он лишь посмотрел ей в глаза и сказал, что его дочь год как умерла.

Смешок, который издала хозяйка дома удовольствий, прозвучал немного истерически.

— Год как умерла! Сейчас это так смешно звучит! Почему это так смешно звучит?

Ответа не было. Аосянь не знала, что сказать. В первый момент поразилась она жестокости мира смертных, где даже родной отец может предать свою дочь…

А затем она вспомнила Чанмина. Ведь разве не то же самое, по сути дела, сказал наследник Светил? Аосянь умела читать между строк.

«Для нас для всех ты умерла»

А между тем, госпожа Фенфанг продолжала свой печальный рассказ:

— Всего лишь день не было её дома, но за этот день все решилось. Вернувшись домой, она обнаружила незнакомых мужчин. Мужчин, которым продал её её возлюбленный.

Хозяйка дома удовольствий отвернулась, будто вдруг глубоко заинтересовал её затейливый узор на курильнице для благовоний.

— Ты уже несколько дней здесь, милочка, и все это время твоя девственность хранится для особого клиента. Ей такой роскоши не досталось: ей было нечего терять. Её изнасиловали четверо в первый же день. Но она не сломалась. Она училась. Училась жить по-новому. Ублажать мужчин. Понимать их желания. Разбираться в них. Управлять ими. Именно этот навык позволил ей со временем подняться. Быть на вершине горы из грязи, в которую обрушила её любовь.

— Но как звали эту девушку? — спросила вдруг Аосянь, — Её ведь звали Нань Фенфанг. Я права?

Госпожа Фенфанг посмотрела на неё и усмехнулась:

— Нет. Неправа.

И прежде, чем Аосянь успела уличить ее в притворстве, добавила:

— Многие из девушек, когда оказываются здесь, берут себе псевдоним. На самом деле, я удивлена, что ты не попыталась этого сделать: как раз таким гордячкам это особенно свойственно. Они думают, что скрывая свое настоящее имя, проводят черту между собой и тем, чем вынуждены заниматься. Но только это ложь. Со временем маска прирастает к лицу. И со временем ты уже не можешь вспомнить, как звали тебя прежде.

Она пожала плечами с демонстративным безразличием:

— Барышня Нань давно мертва. В этом покойный министр был совершенно прав. А госпожа Фенфанг… Однажды она встретила своего несостоявшегося мужа и его супругу. Они смеялись. Улыбались. Не представляя себе, через какой ужас ей пришлось пройти, чтобы стать той, кем она стала.

— Вы сожалеете, — сказала Аосянь, — О том, что доверились подлецу. Так же, как это сделала я.

Госпожа Фенфанг кивнула:

— Да. Я сожалею. Я была наивной дурочкой. Потому я и хочу предостеречь тебя от повторения моих ошибок. Слова могут быть красивы, но они лишь ветер. Когда земля под тобой разверзнется, ты не сможешь удержаться за ветер; ты схватишь его рукой и упадешь.

Теперь она смотрела прямо. И взгляд её не был взглядом безжалостной хозяйки публичного дома; это был взгляд усталой и настрадавшейся женщины.

— Ты можешь удержаться лишь за то, что имеет вес. Лишь этому ты можешь доверять. Серебро в карманах богача имеет вес. Нефрит на груди чиновника имеет вес. Железо в руках солдата имеет вес. А чувства… чувства веса не имеют.

На какие-то секунды неподдельная боль в голосе женщины показалась источником мудрости, — мудрости, что приходит через страдания.

Но уже в следующий момент Бог Войны нашла подходящие слова возражения:

— Сам по себе вес не удержит вас от падения. Мечи не защищают, защищают люди. Таблички чиновников не принимают решений: их тоже принимают люди. Без человека, без его сердца, его разума, его чести… его чувств! Без всего этого и серебро, и нефрит, и железо — лишь бесполезный груз. Который не удержит вас от падения, а лишь утянет на дно.

Хозяйка дома удовольствий улыбнулась прежней хищной улыбкой. Похоже было, что выговорившись, она почувствовала себя лучше.

— Ты понимаешь это. Это хорошо. Но ты не понимаешь другого. Если все, что он предлагает, это невесомый ветер, то говорит это в первую очередь о человеке. Ты говоришь, что мы с тобой доверились подлецам. Но главный наш грех не в этом. Главный наш грех в том, что мы доверились слабакам. Людям, неспособным позаботиться ни о себе, ни о других. И не потому что им не повезло родиться в богатой семье, совсем нет. Бедняк — это не о деньгах, это о характере. Даже если таким людям улыбается удача, в конечном счете они теряют все, что получили, — а расплачиваться за это нам, женщинам.

Она пожала плечами:

— Умение разбираться в мужчинах приходит только с опытом, милочка. У тебя его нет. Поэтому сейчас лучше доверься старой шлюхе и прислушайся к ее суждению.

Аосянь слегка покраснела, вспомнив, какое слово сама же употребила в запале. Сейчас, зная историю госпожи Фенфанг, она уже не желала унизить и оскорбить её.

Хотя и все еще не могла с ней согласиться.

— И что же говорит ваше суждение о том мужчине, в которого вы советуете мне вцепиться? — спросила она тем не менее.

И все же негодующая мысль промелькнула в её голове:

«Я бабочка, а не клещ!»

— Он знает вкус власти, — ответила госпожа Фенфанг, — И умеет смаковать её. Знаешь, милочка, мужчины, которым довелось узнать этот вкус, делятся на два вида. Для одних власть — это пойло, которым они заливаются до скотского состояния. Для других — коллекционное вино, которое они смакуют, наслаждаясь оттенками вкуса. Так вот, тот мужчина, что хочет купить тебя, — из вторых. Поэтому для твоего же блага лучше произвести на него впечатление и очаровать его. Такие, как он, не продают своих женщин в публичный дом, — никогда.

Она тонко усмехнулась.

— Они или одевают их в шелка и драгоценности, или просто убивают.