Остывший пепел прорастает цветами вишни

Глава 28. Король Демонов портит момент

Непривычно выглядела сегодня лисья нора. Странно.

Как будто поселилось в ней нечто такое, что было вне его контроля.

Когда Жунь Ли со своей свитой отправилась обратно в квартал знати, Мао Ичэнь несколько раз прошелся по комнате, обозревая то, как расставлена мебель. По меркам хаотичного демона «поместье Цзянь» пребывало в каком-то неестественном порядке. Такой порядок хрупок. Его легко сломать.

Но почему-то его не хотелось ломать.

Особенно задержался он возле шелкового полотнища, на котором Инь Аосянь изобразила характерный узор своей семьи — цветущие вишневые деревья. Смертный отметил бы лишь то, что картина выполнена с непередаваемым мастерством и талантом, — настолько выдающимся, что даже насквозь предвзятая к «сопернице» Жунь Ли не смогла найти в ней сходу изъянов. Бессмертный же сразу высматривал мелкие детали, свидетельствовавшие, что не земные цветы то были, а память о владениях Клана Цветов в Небесном Царстве.

В Небесном Царстве, что он ненавидел.

В Небесном Царстве, по которому он тосковал.

Будто в неосознанности Мао Ичэнь протянул руку, чтобы коснуться картины, — картины, нарисованной женщиной, которой он из прихоти позволил жить в своем доме. Из мимолетной прихоти. Из тщеславия.

Ведь что может быть занятнее, чем держать у себя ту, кто свергла и сокрушила его правление?

— Тебе нравится? — спросила Бог Войны, глядя на него со стороны, — Как тебе моя идея украсить наш дом такими картинами?

Король Демонов отдернул руку, будто обжегшись.

— Это красиво, — оценил он, — Как я уже сказал, ты прекрасная художница.

От этих слов что-то потеплело в глубине аметистовых глаз, — но само лицо осталось твердым и холодным.

«Как странно», — вдруг к удивлению для себя подумал Ичэнь, — «Я ведь никогда не видел её улыбки…»

И тут же почувствовал, как в глубине поднимается знакомая демоническая злость. Улыбки? Какое ему дело до её улыбки? Пусть Бог Войны скажет спасибо, что он пока что не пожелал насладиться её слезами.

«Пока что», — повторил он для себя.

— Спасибо, — серьезно сказала Инь Аосянь, — Но я спрашивала тебя не об этом.

Король Демонов безразлично пожал плечами:

— Если ты хочешь заниматься живописью и вешать здесь свои картины, то я не имею ничего против. Мне все равно.

И ухо его предательски дернулось.

Какое-то время Аосянь молчала, переваривая его ответ. Взгляд её изучающе блуждал по лицу Демона-Лиса.

А затем, опустив глаза к полу, она решительно сказала:

— Если все равно… Значит, и смысла в этом никакого.

В руке её как по волшебству появился кинжал Небесного Царства. Шагнув к своему творению, Фея-Бабочка добавила:

— Я не люблю делать что-то бесполезное.

Занесенная для того, чтобы разрезать тонкую ткань, рука с кинжалом плавным, но решительным жестом устремилась к картине, — возможно, единственной во всей Западной Вэй картине, нарисованной небесной феей.

Лезвие остановилось в считанных хао от холста, когда, мгновенно переместившись, Мао Ичэнь быстрым движением перехватил запястье девушки.

— Как я уже сказал, — повторил он, — Эта картина красива. Я не потерплю, чтобы в моем доме уничтожали красоту.

Демон-Лис вдруг понял, что подошел слишком близко, и будь у неё второй кинжал, сейчас он подставил бы под удар уязвимый бок. Но он не стал отодвигаться. Оглядев убранство комнаты, Король Демонов чуть подумал и добавил:

— Однако если я верно понимаю твою задумку, одна картина будет слишком сильно диссонировать с голыми стенами. Для гармоничного образа необходимо как минимум четыре. Если уж ты проявила инициативу, доведи дело до конца.

— Не беспокойся, — глядя ему в глаза, твердо ответила Бог Войны, — Я всегда довожу до конца все, за что берусь. Всегда.

Мао Ичэнь усмехнулся:

— Вот как?

И неожиданно потянул её за руку, приставляя острие кинжала к своей груди.

Чуть-чуть выше шрама, что оставила она в прошлый раз.

— А я вот вижу как минимум одно дело, которое ты до конца так и не довела.

Алые глаза встретились с фиолетовыми. И глядя в глаза извечного врага, Король Демонов вдруг вспомнил вишневый привкус её губ.

Слишком отчетливо вспомнил.

Настолько отчетливо, что он вдруг почувствовал, как теряет контроль над ситуацией — и над самим собой. Почувствовал, что еще немного, и их лица окажутся ближе, чем требует того ситуация. Что приоткроются нежные губы небесной феи, и тогда он…

— Если каждое свое дело ты доводишь до конца, — повторил Король Демонов, — То почему бы тебе прямо сейчас не надавить на рукоять?

Инь Аосянь пожала плечами. Она не пыталась вырваться, не пыталась сопротивляться. Внешне она казалась спокойной, но под своими пальцами ощущал Ичэнь её слишком частый пульс.

А затем она сказала:

— Думаю, по той же причине, по которой сейчас ты держишь мою руку бережно. Хотя мог бы с легкостью сломать запястье.

— Мог бы, — согласился Ичэнь, — Но тогда как бы ты нарисовала оставшиеся картины для нашего дома?..

Отпустив её руку, он поспешил отвернуться, пока она не увидела в его глазах всего того, что Король Демонов никогда не позволил бы увидеть никому на свете.

Никому, включая самого себя.

— У меня тоже есть кое-что для тебя, — сказал он, — Не считай это подарком; относись к этому как к способу упростить жизнь нам обоим.

Когда Король Демонов отпустил её руку, Инь Аосянь вдруг почувствовала, как облегчение и разочарование сталкиваются внутри неё, подобно двум армиям. Пока он держал её, она со всей отчетливостью ощущала разницу в их силах, чувствовала, что несмотря на все её попытки взять контроль над поместьем Цзянь, весь её иллюзорный контроль он может разрушить такой же прихотью, как та, что спасла её из дома удовольствий.

Но вместе с тем, ей одновременно хотелось, чтобы он не отпускал её.

Изо всех сил старалась Аосянь сохранить спокойный, отрешенный вид. И лишь сердце, предатель, билось как перепуганная птица. Бог Войны уже триста лет как не теряла хладнокровия в бою; свои победы она добывала не яростью берсерка, а холодным стратегическим расчетом. Но этот человек…

Этот проклятый Демон-Лис одним прикосновением превращал её в дрожащую девчонку!

Пряча гнев за бесстрастным лицом, Бог Войны наблюдала, как Король Демонов доставал из рукава свой «не-подарок».

— Я заметил, что с тех пор, как ты живешь в моем доме, ты не практикуешь совершенствование, — не глядя на неё, сказал Ичэнь, — В поместье Фань это могло… привести к тому, что все мои траты на твой выкуп из борделя пропали бы втуне. Я не стану спрашивать тебя, в чем причины. Но вот это поможет тебе иметь некоторый резерв энергии на случай новых неприятностей.

Он протянул ей крошечный, с два пальца размером, камень, который человек непосвященный мог бы легко принять за необработанный красный нефрит. В принципе, даже это ложное впечатление вызвало бы немало изумления: красный нефрит был слишком дорог для подарка мелкого дворцового чиновника бывшей танцовщице дома удовольствий.

Но то, что видела Аосянь, поражало еще сильнее.

Мудрецы говорили, что будучи близким к Царству Истинных Богов, Небесное Царство было насквозь пронизано первозданной, божественной ци. Именно постоянное взаимодействие с ней лежало в основе могущества и бессмертия небожителей. С каждым вздохом любой небожитель впитывал эту силу — и благодаря этому мог совершенствоваться быстрее и достигать больших высот, чем даже величайшие из заклинателей Земного Царства.

Та же самая первозданная ци кристаллизировалась в виде духовных камней, — предметов, служивших мерилом богатства для небожителя, как для смертных им служат бесполезные металлы. В отличие от золота и серебра, духовные камни имели свой практический смысл: поглотив заключенную в них первозданную ци, можно было в кратчайшие сроки восстановить энергетический резерв и ускорить свое совершенствование.

Однако духовные камни Небесного Царства всегда имели голубой, фиолетовый или бирюзовый оттенок, тот же, что сейчас протягивал ей Ичэнь, был красным.

Кроваво-красным.

— Кого ты убил, чтобы создать этот камень? — прямо спросила девушка.

Король Демонов пренебрежительно хмыкнул:

— Одна крыска рассказала мне, что сегодня утром к берегам Лицзяна пристал корабль морских пиратов. После работы я немного прогулялся. Завернул в доки, пробрался на корабль и убил там всех. Съел их печень, поглотил их сущность и излишки сил пустил на пода… ресурс для тебя.

В этот момент лишь лишь природный аккуратизм не позволил Инь Аосянь в негодовании отшвырнуть прочь омерзительный плод демонической магии, пьяняще-манящий источник искушения легкой силой на чужой крови.

Она положила его в комод.

И точно так же, она не повысила голос на Мао Ичэня, не позволила выплеснуться наружу её боли, ярости и негодованию.

Лишь тихая горечь прозвучала в её словах:

— Иногда я забываю, кто ты такой на самом деле.

Демон-Лис пожал плечами с деланным безразличием, но почему-то показался напряженным.

Ждал, что услышав его признание, она атакует?

— Они грабили торговые корабли. Обращали команду в рабство и даже нападали на прибрежные деревни. На их руках кровь невинных людей. Ты действительно считаешь, что их смерть — это то, о чем следует сожалеть?

Инь Аосянь не ответила. Молча развернувшись, она ушла в сад.

И Мао Ичэнь не последовал за ней.

Маленькая птичка-пересмешник сидела на проявленном лисьем хвосте и передавала ему донесения от крысиной сети. Всегда внимательный к делам, Мао Ичэнь сейчас слушал рассеянно. Сидя у окна и попивая примитивное вино смертных, он поглядывал то на картину с цветущими вишнями, то на распахнутые ставни. Запущенный сад не позволял разглядеть хрупкую фигурку в розовом платье, но мягкие отзвуки циня давали ему понять, что Фея-Бабочка так и не упорхнула из своей клетки без замков.

Она оставалась рядом.

Она оставалась рядом. Эта мысль отзывалась где-то в груди неясным теплом. Даже сейчас, уйдя в сад, Инь Аосянь как будто оставалась в доме — в картине на стене, в остывающем чае, в каждом предмете мебели, переставленном в соответствии с одной ей ведомым узором. Глядя на все это, Ичэнь вспоминал тепло её тела, — тела, что совсем недавно почти что было в его объятиях.

Порой ему казалось, что свежий ветер, врывавшийся сквозь открытые окна и прогонявший затхлость заброшенного дома, доносит легкий аромат её волос.

— Нелепость, — вслух сказал себе Мао Ичэнь, — Даже мой лисий нюх не настолько чуток, чтобы унюхать её отсюда.

— Это невозможно, господин, — подтвердил пересмешник, — Даже для вас.

Усилием воли Мао Ичэнь заставил себя вновь сосредоточиться на делах. Глупые крысы никак не могли вникнуть в документы, которые предоставил ему второй принц, поэтому анализировать их сведения приходилось самостоятельно.

Они могли описать каждого человека, что прибывал в Лицзян, но сравнивать описания с ориентировкой на Кан Вэйдуна Король Демонов вынужден был сам.

— Меня окружают идиоты, — вслух пожаловался он, — Даже поговорить не с кем.

— Я глуп и бесполезен, — повинился пересмешник.

— Ты полезен, — не согласился Ичэнь, — Но и только.

— Счастлив быть вам полезным, господин.

По всему выходило, что пока что время у них было. Ни Кан Вэйдун, ни его люди до сих пор не добрались до столицы.

И Мао Ичэнь всерьез опасался к их прибытию совсем утратить разум от скуки и тоски.

— В этом есть ирония, правда? — невесело засмеялся он, — Сейчас единственное, что не дает мне сойти с ума… это Бог Войны.

— В этом есть ирония, — подтвердил пересмешник, — Я посмеялся бы вместе с вами, если бы мое горло было к этому пригодно.

Король Демонов оглянулся и в упор, испытующе посмотрел на птицу:

— И над чем же ты посмеялся бы?

— Над иронией того, что ваш злейший враг — единственный, кто скрашивает вашу тоску.

Почему-то слово «тоска» отозвалось иррациональным гневом. Тоска? Он — тоскует? Может, он еще и извиняться собрался?

Он Король Демонов. Владыка теней и пламени. Создание темных, необузданных страстей, а не тоски. Его стихия — ярость, похоть, власть.

Не тоска.

— Может быть, мне пора уже взять её как женщину? — спросил он, — Как ты полагаешь?

— Время для этого давно пришло, — ответил пересмешник, — Покажите ей свою власть. Сделайте её своей.

Мао Ичэнь прикрыл глаза в раздражении.

— Ты просто соглашаешься со всем, что бы я ни сказал, — уличил он птицу, — Ты говоришь, что она скрашивает мою тоску. И тут же советуешь сломать её.

— Вы правы, господин, — подтвердил пересмешник, — Я лишь соглашаюсь с вашими словами.

Лисий хвост резко дернулся в гневе, и птица поспешно вспорхнула в воздух.

— Вон. И сегодня не попадайся мне на глаза. Передай крысам: пусть продолжают наблюдение. Завтра доложишь мне о результатах.

Когда пересмешник упорхнул, Демон-Лис улегся на бок, подперев голову рукой.

Ему хотелось еще послушать игру на цине.

Солнце уже зашло, когда Фея-Бабочка розовой тенью вернулась в дом. Она ни словом не поминала ни духовный камень, ни их конфликт. Молча, размеренным и методичным движением она поставила на стол тарелки с блюдом, в приготовлении которого находила успокоение, после того как пальцы её устали от струн.

— Что это? — с любопытством поинтересовался Демон-Лис.

И сам же удивился, почему его вопрос не звучит как «где мой тофу?».

— Репа с бараниной, имбирем и чесноком.

Голос Бога Войны звучал тускло, а слова напоминали военный отчет. Впрочем, уже в следующих её словах прозвучали какие-то эмоции, — эмоции светлые и темные, в безумной смеси которых она сама едва ли смогла бы разобраться:

— Я хотела, чтобы ты это попробовал. Поэтому купила продукты сегодня на рынке. Надеюсь, ты не против, что я взяла твои деньги.

На фоне тех яств, которые вкушал Король Демонов в Царстве Яростных Духов, подобное название блюда звучало примитивно, простонародно и как-то…

…по-домашнему.

— Я попробую, — сдержанно кивнул он, устраиваясь за столом, — Мне любопытно.

В напряженном, гудящем молчании Мао Ичэнь и Инь Аосянь принялись за трапезу. На удивление, блюдо ему понравилось, — возможно, даже больше, чем деликатесы Царства Яростных Духов. Пряно-острый вкус имбиря «раскрашивал» вкус мяса и овощей, но не «перегружал» вкусовое восприятие. А еще…

Что-то за пределами вкусов и ароматов ощущал Король Демонов, пробуя ту еду, что Фея-Бабочка приготовила для него. У баранины с репой не было ни вишневого вкуса, ни тем более вкуса девичьих губ.

Но снова и снова её вкус будто вновь воскрешал в памяти поцелуй небесной феи.

— Я хотел сказать тебе кое-что, — не поднимая взгляда из тарелки, заметил вдруг Мао Ичэнь, — Не думай, что я скажу это еще хоть раз. Не думай, что я стал тем, кто говорит такие вещи. Но сегодня у меня есть для этого подходящее настроение, и следуя своей хаотичной природе, я исполняю свою прихоть. Понимаешь?

Неуклюжее объяснение вызвало в нем привычную вспышку гнева, — гнева на самого себя. Привыкший владеть словами, как клинком, сейчас Мао Ичэнь чувствовал себя так, будто столкнулся с противником на порядок сильнее его в боевых искусствах и теперь может только защищаться, — чего с ним не бывало уже не меньше десятка веков.

Инь Аосянь же, казалось, в этом поединке вовсе не собиралась обнажать свое оружие. Ни единым словом не прокомментировала она этот неуклюжий поток сознания. Лишь слегка приподняла изящные брови, напряженно ожидая продолжения.

— Я скажу это только один раз, — повторил Ичэнь.

Глубоко вздохнул. И сказал:

— Прости.

Инь Аосянь ничего не ответила. Задумавшись и будто безмолвно повторив его слова, она лишь молча кивнула.

Но показалось ему, что плечи её слегка расслабились.