Пташка Барса (СИ)

Глава 58

Растерянность и счастье – два безумных электрических тока, бьющих во мне одновременно, и я не знаю, какой из них сильнее.

Видеть Самира после этих пустых, выматывающих дней – это дикое облегчение.

В груди разливается это странное, щемящее тепло. Я счастлива. Глупо, безрассудно, опасно счастлива.

Но при этом сквозь эту сладкую путаницу пробивается раздражение. Острый, колючий осколок.

Вся энергия Барса направлена не на меня, а на чертового Самойлова. Эй! Нечего тут!

Эх, ну где моя лопатка? Барсу явно нужен новый урок!

– Самир, – вздыхаю я. – Мы, наконец, вдвоём остались!

Мужчина поворачивается. Фокусирует взгляд на мне. Время останавливается.

Я жадно ощупываю его взглядом. Не думала, что так сильно можно скучать по такому грозному бандиту. Но я скучала!

Эта тоска была физической болью под рёбрами, и сейчас, глядя на него, я чувствую, как эта боль растворяется, превращаясь в жар.

Его губы медленно растягиваются в плотоядном оскале. И я понимаю, что привлекла его внимание. Пожалеть я об этом не успеваю.

Самир двигается с такой неестественной, взрывной быстротой, что у меня не остаётся времени даже на вздох.

Вскрикиваю от неожиданности, когда Самир резко подхватывает меня на руки.

Испуг – острый, холодный укол. И сразу за ним – жар. Дикий, всепоглощающий жар от его прикосновения.

Мужчина опускает меня на холодную, жёсткую поверхность железного стола.

Стол поскрипывает, протестуя против неожиданного веса, его ножки дёргаются на неровном бетонном полу.

Контраст оглушает: жар его тела, от которого я только что оторвалась, и этот внезапный, грубый холод подо мной.

Я чувствую себя одновременно пойманной и защищённой. Испуганной и счастливой до дрожи.

Ладони Самира сжимают мои бёдра и резко, без предупреждения, раздвигают мои ноги в стороны.

Мужчина устраивается между ними, дёргает меня к краю стола. Всё происходит слишком быстро, хаотично.

Движения мужчины рваные, нетерпеливые. В них нет аккуратности – только жадность.

– Довольна, пташка? – он скалится. Его глаза пылают таким голодом, что от него перехватывает дух. – Теперь я весь твой.

Я ёрзаю на холодном металле, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение, но это бесполезно.

Внутри всё пульсирует. Лёгкое, настойчивое биение. Неукротимая тяга к мужчине.

И я знаю, что он скучал так же безумно, как и я. Только Самир не скажет об этом. От этого громилы не дождёшься признаний!

Но он показывает это иначе. Голодным взглядом. Железной хваткой на моих бёдрах. Горячим рваным дыханием

И это знание, что я могу так влиять на него, что могу довести эту громаду из мышц и ярости до такого состояния одной лишь своей близостью, – это сильнейший наркотик.

От него внутри всё закручивается туже, возбуждение из лёгкого становится навязчивым, требующим.

Я смотрю ему прямо в глаза, в эту бурю, и чувствую, как по губам плывёт слабая, непроизвольная улыбка.

В Самире нет игры. Нет той хитрой, расчётливой жестокости, с которой он обычно дразнит и смущает.

Все эти слова, эти «пташки» и угрозы – они испарились, унесённые вихрем чего-то более простого и более страшного.

Всё, что осталось в Самире сейчас, – это жажда. Голая, первобытная, неутолимая жажда.

И он поддаётся ей. Набрасывается на меня с голодным поцелуем. Мужчина не просит – он берёт.

Его губы давят, двигаются, заставляя мои отзываться. Я плавлюсь под этим напором.

Всё тело обмякает, превращаясь в податливый воск, готовый принять любую форму, какую Барс захочет.

Дрожь пробегает по коже, мелкая и непрекращающаяся, когда его язык, грубый и требовательный, вламывается в мой рот.

В голове поднимается густой, сладкий туман. В нём тонут страх, стыд, все условности.

Внизу живота возникает тепло. Нежное, почти робкое. А потом оно начинает растекаться.

Самир исследует, захватывает, помечает мой рот как свою территорию. А я позволяю.

Более того – я тянусь навстречу, мой язык встречается с его, и в этой встрече уже нет робости прошлого раза. Есть ответный голод.

Ладони мужчины начинают двигаться. Они скользят вверх, под короткую юбку.

Шершавые подушечки пальцев проводят по коже моих бёдер. Прилив возбуждения накатывает сразу, горячий и влажный.

– Чулки? – он рычит в мои губы. – Для кого так нарядилась?

Я отстраняюсь на сантиметр, и по моим щекам мгновенно расползается густой, предательский румянец.

Правда душит меня изнутри, сжимает горло, не давая вырваться. Я нарядилась для него. Только для него.

Самир не ждёт ответа. Он сжимает мою ягодицу сильно. До пульсирующей боли. Всё внутри пылает от этого жестокого, властного прикосновения.

А потом его пальцы скользят вниз. Плавно. Почти нежно. Я вздрагиваю, и тихий стон вырывается из груди.

Самир поглаживает резинку чулка. Дрожь расходится по телу. Под кожей пробегают искры.

Низ живота сводит от напряжения, между ног становится невыносимо жарко и влажно.

– Я спросил, пташка, – цедит он. – Для кого? Или мне ответы иначе получать надо?

И прежде чем я успеваю что-то вымолвить, что-то соврать или набраться смелости для правды, его рука движется. Быстро и целенаправленно.

Она скользит между моих ног. Его пальцы находят то самое место, где ткань моих трусиков уже стала влажной от возбуждения.

Самир не гладит. Он давит. Всей ладонью. Жёстко, властно. Вызывая рваный всхлип.

Стыд испаряется, сожжённый этим прямым, недвусмысленным прикосновением.

Возбуждение клокочет, поднимаясь волнами. Господи, как же я хочу Самира.

– Самир, – я всхлипываю. – Нельзя же. Камеры…

– Они отключены, – он отрезает коротко.

Его рука не прекращает своего властного давления, и палец начинает двигаться, растирая мне влажную ткань, вызывая новые судорожные вздрагивания.

– Но двадцать минут всего… Уже меньше. Их же могут включить, а мы… – я пытаюсь протестовать, но это больше похоже на лепет.

– Не включат. У меня пиздец какие хорошие друзья. Камеры не заработают, пока ты не выйдешь из камеры. А значит – ты полностью в моей власти. Столько, сколько я захочу.