Пташка Барса (СИ)

Глава 34

Я иду так быстро, что каблуки щёлкают, как выстрелы, и каждый щелчок – как пощёчина мне же.

После всего, что вытворял со мной Барс… Господи, ну это был точно секс. Если не официально, то духовно – на все сто процентов.

Нет, девственность при мне. Это я помню. Но что-то мне подсказывает, что понятие «невинность» в моём случае сгорело к чёртовой матери.

Я шмыгаю носом и тяну подол сарафана вниз. Хочу поскорее убраться отсюда. Готова умереть от стыда.

Я, Эвелина Пташина, только что сделала минет уголовнику. На столе. В конференц-зале.

Я нажимаю кнопку лифта так яростно, будто пытаюсь вызвать портал в иной мир. В монастырь, например.

Да-да, я готова! Отрекусь от всего мирского, перестану есть сладкое и даже с Барсом не спорить не буду. Просто пусть забудется это всё.

Позади – шаги. Спокойные, размеренные, тяжёлые.

Конечно. У кого-то чувство стыда не просто притуплено. Оно у Самир, походу, атрофировано, закопано где-то в яме и придавлено плитой.

Барс не торопится. Вот за это его и посадили!

За это спокойствие, когда у нормального человека должна быть паника.

– Может, ускоришься?! – шиплю я, даже не оборачиваясь.

Молчание. И тишина его, как нож по моим нервам. Потому что я знаю – он улыбается. Спиной чувствую.

Этот мерзкий, самодовольный, звериный оскал, в котором «я тебя отымел, и мне норм». А мне – не норм!

Руки дрожат, живот сводит, в коленях предательская слабость, а в груди – комок. Огромный, плотный, застрявший между паникой и стыдом.

Стыдом, который жжёт, как кипяток. От которого невозможно спрятаться. Я будто вся облита краской позора, ярко-красной, как на карикатуре.

Я задыхаюсь. Вдох – короткий. Выдох – рваный. Сердце колотится, как будто его загнали в клетку и мучают вопросами.

Что. Я. Натворила?

Тело предательски подрагивает. После. После него. После его рук, его рта, его… Всего.

Ни одна мышца не может найти покой. Ни одна мысль не в состоянии затормозить.

Как? КАК я могла до такого дожить?! Как мне могло понравиться происходящее?

Я же приличная девочка! Учусь! Плачу налоги! Не покупаю сахар в долг!

Я сглатываю и мысленно даю себе пощёчину. Потом ещё одну. Потом обеими руками. Не помогает.

Дзынь. Двери лифта начинают разъезжаться, и я уже в шаге от того, чтобы просто сбежать.

Без Барса. Пусть идёт своей дорогой. Хоть по потолку. Я уезжаю прямо сейчас!

А он… После всего…

Пусть катится к черту!

Двери открываются полностью, и на секунду я чувствую это крохотное, нелепое, драгоценное облегчение.

Не поймали. Не окликнули. Никто не стоит внутри с криком: «Стоять! Развратница!»

Можно зайти. Можно исчезнуть. Можно хотя бы попробовать сделать вид, что я – нормальная.

– Уже уходите?! – голос Самойлова вонзается в меня, как игла. – Так понимаю, мне надо дезинфекцию вызывать?

Я замираю. Мир сужается до узкого коридора, запаха дешёвого освежителя и гудящего в голове позора.

Поздно бежать. Поздно прятаться. Поздно притворяться, что я просто проходила мимо.

Господи, спаси и расколи землю подо мной. Прямо тут. Пусть провалюсь – в подвал, в преисподнюю.

Я зажмуриваюсь. Крепко. Как будто если не вижу – значит, и меня не видно. Как будто в темноте можно спрятать свой позор.

– Вызывай сразу пожарную службу, – бросает Барс резко. – Потому что, если ты ещё раз решишь полезть к Эвелине – здесь всё к херам сгорит. Понял меня?

– Понял, – отзывается Самойлов, и я слышу усмешку в его голосе. – Довольно интересная реакция. О многом говорит.

– Не нарывайся. Иначе говорить не сможешь ты. Нехер лезть к той, кто принадлежит мне, понял? Я таких игр не люблю, Демид. И обычно они плохо заканчиваются. Для моего противника.

Каждое слово звучит, как приговор. И я не знаю, чего во мне больше: страха или дрожащего, тупого восторга. Меня защищают.

– Обычно плохо заканчивается такая реакция на то, что девчонка просто переводила документы, – не отстаёт Самойлов.

И я чувствую, как между мужчинами стелется напряжение, как ток по проводам. Готовое вспыхнуть, если дать искру.

Я нервно сглатываю. Воздух вокруг кажется густым, как туман, но не прохладным, а душным.

Он будто напоён током, сгустками напряжения, пронзённый невидимыми нитями агрессии.

Словно сама атмосфера стала другим существом. Огромным, напряжённым, тяжёлым. И оно висит над нами, давит сверху.

Я ощущаю, как вибрирует пространство. Тестостерон пульсирует в воздухе.

Я вижу, как Барс напряжён. Его тело готово к прыжку, к удару, к чему угодно. Он – на грани.

А Самойлов специально нарывается. Отстаивает свой статус, доказывает, что с ним обычными проказами не разобраться.

Они оба в боевой готовности. И это закончится плохо. Взрывом. Мордобоем. Кровью на полу.

– Господи, – вырывается у меня почти беззвучно. – Не сейчас…

Я смотрю на них. Они стоят друг напротив друга. В шаге от того, чтобы сорваться.

Стоит кому-то сделать неверное движение – и всё.

Я чувствую себя между двух огней. Господи, нужно срочно что-то придумать! Что-то! Хоть что-то!

Я мечусь глазами между ними, и внутри всё сжимается до состояния крошечной, орущей, трясущейся молекулы.

Нужно их развести. Срочно! Тем более что офисные зеваки уже тянут шеи.

Я в отчаянии. Как на льдине, которую уносит в Ниагарский водопад. Хочется закричать. Или провалиться.

– Я почти всё перевела! – выпаливаю. – Этого должно быть достаточно. И… А нам пора!

Барс не двигается. Я подскакиваю к нему и хватаю за запястье. Кожа горячая, как будто он сам – вулкан. Я вздрагиваю.

Но не отпускаю. Вцепляюсь и тяну. Пусть и понимаю: он – не человек. Он – глыба. Если захочет – не сдвинешь.

– Пойдём, – шепчу я. Почти умоляю. – Или я сама поеду. А я… Видишь, у меня какая-то странная способность. Оказываюсь непонятно где, если без присмотра.

Барс бросает на меня острый взгляд. Я съёживюсь.

Ой, зря я это сказала. В его взгляде – приговор. Там прямо читается: «Это мы ещё обсудим, пташка».