Пташка Барса (СИ)

Глава 68.1

– Самир, нет! – мой голос превращается в хриплый, дребезжащий звук, который я сама едва узнаю. – Не надо! Ты обещал!

– Твоя шлюшка распоясалась? – подначивает Гер. – Не переживай. Я обучу её манерам.

Последнее слово тонет в рыке Барса. Это не человеческий звук. Это – звук рвущейся плоти, ломающихся костей, мира, который перестал существовать.

Самир бросается на Гера, и время останавливается. Тот не успевает даже вскрикнуть.

Тело Гера складывается пополам от удара Самира. Он летит назад, затылок встречается с бетонным полом.

Охрана не успевает среагировать. Я вижу их лица – растерянные, испуганные, беспомощные.

Пальцы скользят по автоматам, но не могут нажать. Не могут ничего сделать, потому что то, что сейчас происходит в этом коридоре, находится за гранью их инструкций, за гранью их понимания.

За гранью человеческого.

Самир уже сверху. Он нависает над Гером. Кулак Самира падает сверху, как гильотина.

Воздух со свистом вырывается из лёгких Гера, когда костяшки врезаются в его лицо. Кровь брызжет.

Второй удар. Он приходит сбоку, короткий, рубленый, как удар топора. Голова Гера дёргается в сторону, и я слышу хруст.

Я перестаю считать удары. Не могу. Каждый удар – это новая вспышка боли в моём теле.

Каждый хруст – это новый виток тошноты, которая поднимается от желудка к горлу, сжимает его, душит.

Я не могу закричать. Я стою, смотрю и не существую.

Смотрю, как Самир, вместе с лицом Гера, разбивает и наше будущее.

Мне даже оглядываться не нужно, чтобы знать, что в коридоре есть камеры.

И сейчас они видят это. Видят, как Барс, заключённый, который должен выходить по УДО через несколько недель, избивает другого заключённого.

Это всё зафиксировано. И просто так не пройдёт.

Всё будущее рассыпается с каждым ударом. В мелкую, острую пыль, которая вонзается в кожу, в глаза, в лёгкие.

Я вдыхаю её, и она режет изнутри, раздирает горло, выжигает лёгкие.

Самир колотит Гера с той же яростью, что и в подвале. Нет – сильнее. Потому что тогда была просто злость. Тогда он защищал.

А сейчас – сейчас в нём говорит что-то другое. Что-то, что не имеет имени, не имеет границ, не имеет дна.

Его кулак взлетает и падает. Взлетает и падает. Взлетает и падает.

Я слышу каждый удар – глухой, мокрый. Ужасный.

Кровь на руках Самира кажется особенно яркой. Хотя она везде. На лице.

Она брызгает при каждом ударе, разлетается веером, оседает на бетоне.

Я чувствую её вкус – металлический, солёный, тошнотворный. Она на словно оседает на моём языке, и меня выворачивает.

Меня тошнит от увиденного. Меня выгибает, я хватаюсь за стену, пальцы скребут по шершавому бетону.

Рот наполняется слюной, кислой, едкой, и я не могу её проглотить, потому что горло сжато. Всё скручивает.

Внутри – сплошная, пульсирующая боль. Мне больно от того, что это делает Самир. Мой Самир.

Тот, кто целовал меня минуты назад. Тот, кто обещал, что мы будем жить за городом, что заведём собаку, что всё будет хорошо.

Тот, кто сказал «я выйду», и я поверила.

Я смотрю на него сейчас – на этого страшного, чужого, незнакомого человека, который методично, удар за ударом, уничтожает Гера.

Где тот мужчина, который держал меня на коленях и слушал про цветы, которые я хочу посадить? Где тот, кто назвал квартиру «нашей»?

Он исчез. Растворился в этой тьме, которая сейчас льётся из него. Остался только Барс. Только зверь.

Я должна что-то сделать. Должна. Не могу больше стоять и смотреть, как Самир разрушает себя. Нас.

Но я не могу пошевелиться. Ноги приросли к полу, стали бетоном, стали частью этого серого, холодного, беспощадного коридора.

Голос застрял в горле, скрутился в тугой, колючий комок, который не вытолкнуть. Руки висят вдоль тела, налитые свинцом.

Это даже дракой назвать нельзя. Потому что руки Гера скованы за спиной. Он не может защищаться. Не может ударить в ответ.

Самир просто избивает его. Не дерётся. Не соревнуется. Не выясняет, кто сильнее.

Он – палач. А Гер – приговорённый. И этот вердикт уже давно подписан, утверждён, приведён в исполнение.

Внутри меня горит всё. Словно избивая другого – Самир мне в горло кислоту заливает.

Кожа плавится, как воск, стекает с костей, обнажает мясо, которое шипит, дымится, превращается в угли. Кровь кипит в венах, пузырится.

– Самир! – мой голос вырывается наружу, когда очередной стон Гера бьёт по барабанным перепонкам. – Самир, хватит! Стоп! БАРС!

Крик рвёт горло. Я чувствую, как связки натягиваются до предела. Голос ломается, переходит в хрип.

Но Самир не слышит. Он не тормозит ни на секунду.

Конвоиры бросаются к нему. А Барс стряхивает их, как мух. Самир оказывается сильнее нескольких мужчин. Яростнее.

– Прекрати! – кричу я. – Самир!

Он не реагирует. Словно вовсе не слышит меня за своей ненавистью.

Она пожирает его. Эта тьма, которую он так долго держал в узде, которую так старательно прятал за обещаниями.

Слёзы текут по моему лицу. И внезапно всё становиться неважным. Словно исчезает.

Действительно не важно. Всё уже решено. В тот момент, когда его кулак первый раз врезался в лицо Гера – в этот момент всё было кончено.

Отчаяние накатывает, смешиваясь с раздирающей агонией. Каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр моего тела кричит.

Я смотрю на Самира сквозь пелену слёз. Не могу узнать. Потому что если это – он, настоящий, то значит, всё, что было между нами, было ложью.

И я чувствую, как внутри что-то умирает.

Каким-то образом охране всё же удаётся оттянуть Самира. Я не понимаю, как это происходит. Кажется, их стало больше.

Серые тени мелькают перед глазами, смываются в одно расплывчатое, бесформенное пятно. Я уже ничего не соображаю.

В ушах звенит, отдавая эхом ударов. Меня шатает. Тело перестало слушаться.

– Пошли, – голос конвоира пробивается сквозь звон в ушах. Он подталкивает меня. – Впервые, что ли?

– Впервые? – глухо переспрашиваю я.

– Такое бывает. Их можно запереть в клетках, но натуру не изменишь. Срываются. Не последний раз. Представление окончено. Двигай.

Не в последний раз…

Представление окончено…

Отрывки фраз зудят в голове, царапая разум острой правдой. Меня едва не выворачивает от осознания.

Действительно. Окончено.

И представление окончено. И всё, во что я верила.