Пташка Барса (СИ)

Глава 69

После случившегося Барс не звонил мне. Я не уверена, что он вообще может.

Я не уверена, что ему говорить после всего…

Дни текут мимо. Просыпаюсь – и не понимаю, утро это или вечер, день или ночь, понедельник или воскресенье.

Я словно в прострации – смотрю на мир сквозь мутное стекло.

Я смотрю на свои сцепленные ладони, сидя за барной стойкой, и вся наша квартира кажется чужой.

Но это не наша квартира. Это – его. А я здесь – чужая, лишняя, случайная. Зашла погреться, задержалась, поверила, что это – дом.

Мне кажется, я живу в каком-то вакууме. Ничего не могу. Вообще не существую.

Единственно, что ненадолго вывело меня из ступора – звонок Марго. Подруга сообщила, что её брат попал в больницу.

Я не смогла защитить Серёжу, хотя пыталась.

И ведь добилась обещания от Самира. Договорилась! Но… Видимо, он не успел никого предупредить. Потому что выбрал драку с Гером.

Я заставила себя пойти к своим охранникам, которые всё ещё были приставлены ко мне.

– Барс дал слово, – произнесла я тогда. – Серёжу не трогать. Больше к нему не приближаться.

– Нам ничего не передавали. Барс сейчас не на связи…

– Передаю я. И раз Самир не на связи, значит действует моё решение. Ясно?

Та твёрдость всё, на что меня хватило. А теперь я совершенно разбита и раздавлена. Опустошена.

Я не плачу. Слёзы кончились. Высохли, выжглись, превратились в соль, которая осталась на щеках.

Звук открывающийся двери немного приводит меня в чувство. Я резко подскакиваю, оборачиваясь.

Крошечная надежда тлеет внутри, что это Самир. И гаснет, обжигая, когда я вижу другого Тарнаева.

Булат заходит в квартиру, в собственные хоромы. Страх покалывает в кончиках пальцев.

Я не знаю, чего ждать от Булата. Не знаю, зачем он здесь. Не знаю, что ему нужно.

Я смотрю на мужчину, и в голове пустота. Ни одной мысли. Только этот липкий, тягучий ужас.

Но ощущение такое, что я полностью истощена. Потому что даже на Булата я не могу реагировать как раньше.

Всё приглушено. Выжжено. Неважно.

– Зачем ты здесь? – я заставляю себя спросить. – Булат… Ты же не собираешься меня снова как подарок вести к Самиру?

Я не уверена, приносит эта мысли облегчение или новую тяжесть.

Булат подходит ближе ко мне. Двигаясь с грацией хищника. И если такие повадки Самира завораживали, то у его брата – настораживают. Заставляя ждать нападения.

Булат хозяйничает на кухне, доставая бутылку коньяка. А я даже не могу его отчитать. Нет сил.

Я устала. Господи, на сколько же я устала.

Я опускаюсь обратно на барный стул, обнимая пальцами кружку с чаем.

– Пока Самир обойдётся без подарков, – наконец произносит мужчина. – Он в изоляторе. Без доступа.

Булат толкает по столешнице второй стакан, наполненный алкоголем. Бокал тормозит возле моих пальцев.

– Выпей, – чеканит мужчина. – Выглядишь так, словно сейчас отключишься.

– Это забота? – я качаю головой. – Я не хочу пить.

– Это не забота. Мне, если честно, абсолютно похер на тебя. Но я не собираюсь тебя успокаивать или терпеть истерики.

Я ценю честность Булата. Так намного проще.

Я тянусь к стакану, а после делаю несколько жадных глотков коньяка.

Горький вкус будоражит рецепторы. Он обжигает нёбо. Спускается по горлу, проходясь языками пламени по внутренность.

– Тогда зачем ты здесь? – я морщусь. – Рэкет, и квартиру хочешь отобрать?

– Барс хотел убедиться, что ты не влипла в какую-то хуйню, – кривится Тарнаев.

– Но если он в изоляторе, как ты…

Я замечаю малозначительный взгляд Булата и замолкаю. Ясно. Законы для них не писаны. Почему я вообще всё ещё удивляюсь?

Почему это всё ещё царапает внутри?

– Вы вроде не близки, – тяну я. – Так почему ты вообще здесь? Я думала, что тебя это не будет заботить…

– Меня заботит то, что этот идиот застрял! – рявкает Булат. – И не сделает, что обещал. Все планы по пизде.

– Я так понимаю, что УДО отменяется.

– УДО? Этот ублюдок, блядь, новый срок получит.

Булат опрокидывает в себя весь коньяк, с шумом ставит бокал на столешницу. А у меня в ушах звенит.

Новый срок.

Я смотрю на Булата, и его лицо расплывается, превращается в пятно, в тень, в ту самую серость, которая заполнила мою жизнь.

Я пытаюсь сфокусироваться, но не могу. Не хочу. Не вижу смысла. Потому что новый срок – это не дни, не недели, не месяцы. Это годы.

Годы без него. Годы без нас. Годы пустоты, которая и так уже стала моей клеткой.

Стены, которые я строила так долго, так тщательно, так отчаянно, падают, подминая под обломками то, что ещё пыталось держаться.

Стены из надежды, что он выйдет, что всё наладится, что мы сможем начать сначала.

Стены из веры, что любовь может всё. Стены из иллюзий, которые я называла будущим.

Любовь не может всё. Я знаю это теперь.

Любовь не может остановить кулак, который уже взлетел. Не может вернуть обещание, которое разбилось вместе с лицом Гера.

Не может заполнить пустоту, которая осталась после того, как зверь показал свои когти, и они оказались острее, чем я думала.

Фундамент, на котором я держалась, трескается, расползается, превращается в пыль.

– Новый срок? – шепчу я. – Большой?

– Большой, – отрезает Булат.

Я могу лишь кивнуть. Внутри всё рвётся, раздирая душу. Это не боль. Боль – это когда остро, когда жжёт, когда режет. Это – смерть.

Я умираю здесь, на этом стуле, в этой кухне, в этой квартире, которая должна была стать нашей.

Я зажмуриваюсь, а под закрытыми веками снова та сцена. Как Самир избивал того мужчину в коридоре тюрьмы.

Я пожертвовала всем ради него. Стажировкой, обменом, будущим. Всё ради нас.

А Самир не смог всего лишь сдержать свою ярость.

Да, – думаю я отстранённо. – Не зря у него кличка Барс.

Снежные барсы – хищники. Они привыкли убивать и разрывать добычу в клочья. Опасные. Смертоносные. Слишком красивые.

Снежные барсы не становятся ручными, как бы я ни верила, что можно одомашнить зверя.

Я наивная дура.

Только сейчас я понимаю, что Самир не изменился. Ни капли. Всё это время он просто сдерживался. Прятал когти. Убирал оскал.

Играл в человека, который может любить, может ждать, может выбирать.

А я играла в ту, кто может его спасти.

Но зверей не спасают. Их усыпляют. Или – они убивают.

Надежда ломается с хрустом. Я слышу этот хруст – сухой, костяной. Окончательный.

И чувствую, как осколки впиваются в плоть, режут изнутри, оставляют после себя только пустоту и эту бесконечную, беспросветную тишину, в которой больше нет места вере.

– И что дальше? – я безразлично смотрю на Булата. – Какой план? Ты же явно что-то сообщить приехал.

– Вскоре Самир выйдет из изолятора. Тебя повезут к нему.

Скоро… Это слово раньше дарило надежду, а теперь кислотой всё разъедает.

Яд растекается по венам, превращает кровь в чёрную, липкую массу. Сердце болезненно сжимается, словно пытаясь защититься.

Поздно. Бесполезно. Кислота уже внутри, что она уже разъела всё, что было живым.

– Отвезут меня, – эхом повторяю я. – К нему. Поняла.

– Вряд ли больше недели займёт, – уточняет Булат.

– Вряд ли…

– Ты ебунлась или что? Всё за мной повторять будешь?

– Нет, не всё.

Опустошение – это слишком слабое для того, что происходит внутри. Опустошение – это когда что-то было, а потом ушло.

А у меня не было ничего. Или было? Я не понимаю. Я просто оболочка.

Скоро… Скоро это должно было всё закончиться. Самир должен был выйти!

И в каком-то смысле он не соврал.

Теперь выйдет из изолятора. И всё по кругу. Свидания, ожидания, колючая проволока…

Это ломает меня. В одно мгновение, когда я понимаю, что ничего не изменится. Никогда.

Самир всегда будет срываться. Всегда будет выбирать тьму, ярость, кровь. А я всегда буду ждать.

Ждать, когда он выйдет. Ждать, когда он вернётся. Ждать, когда он, наконец, выберет меня.

И не дождусь. Никогда. Потому что звери не выбирают себе человека. Их кормят, их терпят, их боятся.

Но они не выбирают ничего, кроме себя.

– Ты вообще слышишь, о чём я говорю? – Булат явно теряет терпение.

– Да, – нет. Ни слова не слышу. – Я всё поняла, Булат. Всё поняла. Теперь мне всё предельно ясно.

Барс

Как только время изоляции заканчивается – я сразу оказываюсь в комнате для встреч.

Ебаная одиночка.

Одиночка – это не наказание. Это пытка. Когда не с кем базарить, не на кого смотреть, не за кем следить.

Когда ты один со своей башкой, которая гудит, раскаляется, плавится.

Сколько я там отсидел? Не ебу. Дни слились в серую, бесконечную ленту.

Во мне всё кипело. Как расплавленный металл, который прорывает корку, выплёскивается наружу, сжигает всё нахуй.

Я чувствовал, как ярость плавит кости, как она течёт по венам вместо крови.

Ярость проникла в нутро. Въелась. Вросла. Стала частью меня. Не отделить. Не вырезать. Не выжечь.

И я ни капли не жалею о том, что сделал с Гером. Ни капли, блядь.

Этот ублюдок заслужил. Каждый удар. Эта падла заслужила сдохнуть. А я его даже не добил.

Похуй на то, что в итоге с ним будет. Похуй на то, сколько бабок потребовалось, чтобы сразу организовать встречу.

Мне вообще на всё плевать, кроме одного.

Пташка будет здесь. Скоро. Зуд внутри утихает.

Скучал. Пиздец как скучал.

Это слово не для меня. Не для таких, как я. Я не скучаю. Я беру, имею, владею.

Но эти дни я отчётливо прочувствовал отсутствие девчонки.

В помещение заходит Булат. И дверь за ним захлопывается.

Один. Без неё.

– Свали, – рычу я. – Потом побазарим. Сейчас…

– Сейчас здесь только я, – обрывает Булат. – Пташка твоя не прилетела.

Не приехала?

Я, блядь, эти ебаные дни изоляции отсчитывал, чтобы с ней увидеться. А она не приехала.

– Не захотела? – гнев звенит в моём голосе. – С каких пор тебя это останавливало? Забыл, как в машину людей заталкивать?

Я встаю. Стул отлетает назад, врезается в стену.

В одиночке не было возможности сбросить напряжение. Выплеснуть ядовитую энергию, зудящую в костях.

Теперь она кипит ещё сильнее. Рвётся наружу. Требует крови и расправы.

Требует успокоения.

– Нет, – спокойно возражает Булат. – Не забыл.

Булат возится с часами. С грёбаными часами. Пока я стою здесь, на грани, готовый разнести всё к хуям, он поправляет часы.

Безмятежный. Спокойный. Как будто мы обсуждаем погоду, а не то, что она не приехала. Не захотела. Не смогла. Или…

Гнев мечется внутри, бьётся о черепную коробку, которая сейчас, кажется, лопнет, разлетится на осколки.

Мышцы напряжены, как стальные канаты, которые вот-вот лопнут. Всё гудит внутри.

– Так хули она не здесь? – рявкаю я, срываюсь. – Какого хера?

Слова вылетают резко, жёстко, как удары, и в них уже нет ни контроля, ни расчёта.

Только сырая, оголённая злость, которая за эти дни в одиночке не просто накопилась, а проросла во мне, пустила корни, обвила кости.

– Знаешь ли, это сложное занятие, – Булат опускается на стул.

– Заехать в мою хату и забрать девчонку – сложно?

– Нет. Заехать – вообще просто. А вот забрать оттуда девчонку, которой там нет, очень проблематично.

– Как это, блядь, нет?

Кровь в висках начинает биться так, что гул перекрывает звук голоса брата.

Рвёт. Всё рвёт. Мышцы, сухожилия, кожу. Я чувствую, как ярость прорывается наружу.

– Вот так, – спокойно отзывается Булат. – Её там нет. Ни в твоей хате, ни на её старой квартире. Ни где-либо ещё. Эвелина уехала.

– И ты её не отследил? – рычу я, и перед глазами – красные пятна.

Они пульсируют, расширяются, закрывают свет. Я не вижу Булата, не вижу эту ебаную комнату.

– Она исчезла, – отмахивается Булат. – Умело сбежала, судя по всему. И я тебе не ищейка, чтобы за девчонкой бегать.

– Ты, судя по всему, тот ещё ублюдок.

– Я ли? Самир, ты же не серьёзно? Ты ведь не думал, что девчонка просто тебя будет ждать со всех отсидок? Это было предсказуемо. Никто не ждёт вечно. Такие как она, верят, надеются, сгорают. А потом – уходят. Потому что у них есть жизнь. Будущее. Мечты. А ты… Ты в клетке.

Брат чуть подаётся вперёд, опираясь локтями на стол, и говорит уже не с насмешкой, а почти с холодной констатацией:

– Даже самые верные псы, в конце концов, устают ждать. У всех есть гриницы. А ты никогда их не придерживался.

Я понимаю, что держусь на грани. Реально. На тонкой, еле живой грани, за которой уже нет ни разговора, ни логики.

Только действие. Потому что внутри уже не просто злость. Там смесь. Горячая. Густая. Убийственная.

Она сбежала. Оставила, блядь, меня. И это не должно нихера задевать. Не новость. Ожидаемо.

Только она, сука, повторяла как мантру, что не уйдёт. Что не бросит. Что будет рядом.

Напиздела так же, как и остальные.

Я сжимаю кулак, и костяшки трещат, готовые разлететься на осколки.

Ебаный, наивный еблан, который забыл главный урок: те, кого ты впускаешь, всегда уходят.

Злость разрывает на куски мою плоть. Но эта злость не чистая. В ней примесь. Вязкая, неприятная, которую хочется выжечь к херам, вытравить.

Чтобы осталась только ярость, только действие, только простая схема: нашёл – забрал – закрыл вопрос.

Потому что всё остальное… Мешает.

– И куда она умотала? – упираюсь ладонями в стол. – Её не так сложно найти.

– Удивительно сложно, – возражает Булат. – Она явно неглупая девка. Нашла способ. Скрылась. Я пробивал – не нашёл.

– Значит, хуёво пробивал!

– Значит, что она умеет прятаться. И что-то мне подсказывает… Что свою пташку ты не найдёшь.

Не найду. Она исчезла. Растворилась. Сбежала туда, где меня нет. Где меня никогда не будет. Где я не смогу её достать, вернуть, удержать.

– Найду, сука.

Я произношу это сквозь зубы, сквозь ярость, сквозь эту пустоту, которая разверзлась внутри и никак не затянется.

Найду, чего бы мне это ни стоило.

Она хотела спрятаться. Хорошо. Пусть. Это даже интереснее.

Потому что чем дальше она убежит… Тем интереснее будет, когда я её догоню.

А когда доберусь до девчонки… Я чувствую, как кровожадная ухмылка расползается по губам.

Тогда будет совсем другая история.