Пташка Барса (СИ)

Глава 48.1

Мы быстро расправляемся с едой. Лёгкое тепло разливается по телу от вина – я сделала всего несколько глотков, но меня пробрала.

Кончики пальцев приятно покалывает, в животе то и дело пробегают ленивые волны тепла

Даже не замечаю, как мы с Самиром перебираемся на диван. Я укладываю голову на его плечо.

Ладонь Барса скользит по моему бедру. Медленно, лениво, как будто он и не прикасается вовсе, а рисует на мне узоры.

Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику. Сердце будто делает кувырок и падает куда-то в низ живота.

Тепло вспыхивает между бёдрами, тонкой искрой. Я не шевелюсь. Только дышу, чаще и чуть глубже.

Самир знает, что делает. И делает это намеренно. Медленно. Проверяя. Изучая.

– А если я как-то не приеду… – вырывается вдруг. – Твой страшный брат снова появится?

– Страшный брат? – Барс хмурится. – А, Булат? Не. Это была разовая акция. Подарок.

– Не смей меня называть подарком. Это ужасно. Где там моя лопатка?

Я делаю попытку подняться, шутливо, без особой силы, просто чтобы обозначить протест.

Но едва начинаю двигаться, как рука мужчины резко смыкается на моей талии. Сила в его пальцах хищная.

Самир тянет меня обратно, и я с тихим смешком падаю на него, грудью к его боку, волосы рассыпаются по его плечу.

Я приземляюсь бедро мужчины. И всё внутри будто шмякается следом. Словно я не просто упала – а рухнула в центр гравитации.

В животе – лёгкий горячий укол, расползающийся трепетом по всему телу.

– Не выёживайся, пташка, – шепчет Барс, и губы едва касаются моего виска.

– Самир, – стону. – Не дёргай так. Я вино разолью, и…

– Похуй. Изначально так должна была сидеть.

– Должна?!

– Я тебе свиданку организовал. Окстись, женщина, и прояви милосердие.

Я прячу улыбку за бокалом. Делаю глоток. Вино касается языка – сладкое, обволакивающее, как сироп из винограда, выдержанного в солнце.

Щека горит. Там, где чувствует ткань его футболки. Где ощущает, как с каждым его выдохом грудная клетка поднимается и опускается.

Его запах – древесный, плотный, со специями и каким-то тлеющим напряжением – въедается в меня.

– Я, между прочим, девушка, – шепчу, пряча дрожь в голосе.

– Ага. От слова дева, – хмыкает он. – Что мне охуеть как не нравится.

– А мне не нравится твоя обсессивная лексика. Но я ведь терплю. И вообще, на свиданиях принято говорить. О чём-то личном…

Самир медленно поворачивает голову. Лицо остаётся спокойным, но челюсть чуть сжимается. Пальцы на талии замирают.

Мол, остановись, девочка.

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.

Запускаю пальцы в короткую стрижку Барса. Медленно вожу подушечками по черепу. Чуть царапаю ногтями. Пытаюсь задобрить.

– Я просто хочу понять… – тяну медленно. – Почему твой брат привёз меня к тебе, если...

– Потому что меня по семейным делам прессовали, – отрезает Самир. – Я мог их сдать. Много чего знаю. За это бы всё, что захотел, получил бы. Но не стал.

– Даже несмотря на то, что у вас плохие отношения?

– Я могу быть хуевым братом, пташка. Но я не крыса. Своих никогда не подставлю.

Его голос ровный, почти спокойный, но под этой гладью стучит что-то твёрдое, не прогибающееся. Принцип.

Не лозунг и не поза – а внутренний каркас. То, на чём он стоит. Я чувствую это всей кожей, каждой дрожащей клеточкой.

Он может быть опасным, жестоким, страшным – но не предаст. Никогда. Даже если его разъедает злость. Даже если он прав.

И от этого у меня внутри что-то перекручивается. Медленно, болезненно, сладко. Потому что я верю ему. Потому что Самир – из тех, кто держит слово.

– Ты плохой брат? – я теряюсь, шепчу.

– Иногда я, – скалится Барс. – Иногда они. У нас никогда нормальных отношений не было. Они – сами по себе. Я – сам по себе.

– Но почему?

– Потому что моя мать – шалава, которая всем жизнь изговнила.

Я вздрагиваю. Слово режет по ушам. От жуткой, спокойной жёсткости, с которой мужчина это говорит.

– Не смотри так, пташка, – Барс качает головой. – Это правда. Нет ни одного человека, кто бы ей хоть за что-то благодарен был.

– Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

– Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.

Барс откидывается, снова делает глоток. Внутри будто что-то сжимается, ломается, трескается по швам.

История, которую рассказывает Самир, не просто болезненна – она чудовищна.

Я смотрю на Самира. На этого огромного, опасного мужчину, который держит в себе столько боли, сколько вряд ли выдержал бы кто-то другой.

И думаю о его братьях. Они были детьми, когда всё это началось. Когда их мать потеряла ребёнка. Когда в их дом влезла чужая женщина – и вросла в него занозой.

И никто их не спрашивал. Никто не защитил. Их тоже предали. Их детство тоже раскололось.

Да, я всё ещё злюсь за подставу. Что один из них притащил меня сюда. Но сейчас мне их жалко. Всех.

И Самира – больше всех.

Он просто появился. Маленький, беззащитный. Его не ждали. Его не хотели. Его использовали.

Как же ему было плохо, наверное. Одиноко. Мрачно. Когда некуда идти. Некому прижать.

Я опускаю взгляд, глотаю слёзы, что подступают к глазам. Потому что нельзя плакать. Не рядом с ним.

Я прижимаюсь к мужчине сильнее, пальцами скользя по рёбрам под футболкой.

Самир горячий, как будто в нём до сих пор пульсирует злость, кипит яд, а я будто пытаюсь обнять раскалённый металл. Но не отстраняюсь. Не могу.

Молча провожу губами по его широкой, обветренной челюсти. Прокатываюсь губами выше, чуть касаюсь скулы.

Словно прошу прощения за весь этот ужас, в который его окунули с рождения. Хотя знаю – ему не нужно ни сочувствие, ни доброта.

Он сам – как гильотина. Но внутри меня всё разрывается.

Я не знаю, как выразить поддержку. Не знаю, нужна ли она ему. Может, это слабость – пытаться его обнять.

Может, он вырвется, оскалится. Но я просто не могу стоять в стороне. Сердце будто взорвалось и теперь сыплет пеплом по всему телу.

– А потом она съебалась, – скалится Барс. – Походу новый кошелёк нашла. Да и похер.

Он почти усмехается, но в этом оскале – нет веселья. Только лезвие. Его губы дёргаются, но лицо каменеет.

Плечи Самира будто расширяются, он напрягается, словно волк, почуявший опасность. Или боль.

Нет. Не похер ему.

Я дышу ему в шею, чувствую, как под моей ладонью его грудная клетка ходит, как сердце бьётся неравномерно.

– Ей же хуже, – шепчу. Касаюсь губами уголка его рта. – У неё нет шанса увидеть, как много ты добился. Очень многого, я уверена.

Потому что Самир не обычный. Такие, как он, не появляются из ниоткуда. Их формуют, как оружие. Из боли, из грязи, из криков.

Он не просто выжил. Он поднялся. Он стал силой, с которой считаются. Стал тем, чьё имя шепчут в коридорах, боятся называть вслух.

Он страшный. Он опасный. Но этот огонь внутри – он не из злобы. Он из того, что его всю жизнь пытались потушить, но не смогли.

И теперь он сам выбирает, кого сжечь.

Я чувствую благоговейный страх. Щемящую гордость. И какой-то совершенно безумный трепет.

Хочется схватить его за плечи и кричать всем, кто когда-то не принял его, кто отвернулся: посмотрите, что вы потеряли. Посмотрите, кем стал этот мальчик, которого никто не хотел.

И сердце сжимается. Мне хочется разрыдаться, но я лишь вдыхаю его запах.

Меня будто током прошибает. Осознание прознаёт мозг, рассыпаясь миллиардом догадок.

А если он… Всегда грубым был не потому, что хотел казаться крутым? А потому, что иначе не выжил бы?

Может, всё это – поза. Щит. Колючая проволока вокруг сердца, чтобы спастись от боли.

Сначала мать, которая, по сути, продала его. Потом – братья, которые глядели, как на случайного пришельца, а не как на родного.

Может, он боится близости? Боится, что если кто-то подойдёт слишком близко – то снова уйдёт?

И тогда проще отталкивать сразу. Быть грубым. Жёстким. Пошлым. Животным.

Чтобы не было боли.

– Самир, – вырывается из меня. – Я… Если что, то я никуда не уйду. Не брошу тебя.

Голос – сорванный, почти невесомый. Я даже не знаю, зачем это говорю. Но если не скажу – взорвусь.

– Это угроза или обещание, пташка? – криво усмехается Барс.

– Я пока не решила. Посмотрим, как ты себя вести будешь.