Пташка Барса (СИ)

Глава 60

Я признаюсь, и тут же сжимаюсь. Знаю, что всё будет плохо. Что грянет гром, разорвётся тишина, и этот хрупкий, только что сотканный из поцелуев и стонов, мир рухнет.

Мне уже плохо. От одних только этих слов, что повисли в воздухе, липкие и горькие. Они обжигают губы.

Всё внутри подрагивает. Мелкой, частой дрожью, которую не остановить.

Самир вскидывается всем телом, отрываясь от стола. Зрачки сужаются до булавочных головок, превращая глаза в две щели, полные черноты и дикого гнева.

Его лицо, секунду назад расслабленное, каменеет. Все мышцы натягиваются, проступая под кожей чёткими, жёсткими линиями.

Исчезает даже намёк на ухмылку. Всё, что остаётся на его лице – это чистая, неразбавленная ярость.

Кровь стучит в висках. Темнеет по краям зрения. Страх обволакивает позвоночник.

– Повтори, – цедит Тарнаев. – Потому что у меня в ушах звенит. Кажется, что ты какую-то хуйню ляпнула.

– Самир… – я обнимаю себя за плечи. – Я просто… Я не… Это не хуйня, ладно?

Я зажмуриваюсь на секунду, собирая в кулак все остатки смелости, которые ещё не сгорели в пламени его ярости.

Внутри всё переворачивается, желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Но я заставляю себя открыть глаза. Встретить его взгляд.

Утонуть в этой бушующей, чёрной буре.

– Я действительно не приеду больше.

Я отступаю на шаг. Спиной упираюсь в холодную, шершавую стену. Бетон холодит кожу даже сквозь ткань.

Я знаю, что Самир не сделает мне больно. Не ударит. Не тронет. Я знаю это.

Но его злость… Боже, его злость – это отдельная стихия. Она всей своей чудовищной тяжестью обрушивается на плечи, заставляя сутулиться.

Каждый новый взгляд мужчины это удар плети. Острые, жгучие щелчки, от которых всё внутри дёргается и сжимается.

От ярости мужчины зудит под кожей, будто меня посыпали крапивой. Я чувствую её на языке – горький, металлический привкус страха и вины.

– Я вроде тебя поймал, – чеканит мужчина. – И ты не должна была головой ебнуться. Но, походу…

– Прекрати! – вырывается у меня. – Не иронизируй и не оскорбляй меня, ладно? Это надо просто обсудить. И…

Слова застревают. Трахея будто набита жжёной, колючей бумагой.

Слова, которые я репетировала, которые казались такими правильными и обоснованными, рассыпаются в прах под взглядом Барса.

Это невыносимо тяжело. Реакция Самира ранит. Один только вид этого оскала, этой каменной напряжённости во всём его существе…

Сердце сжимается тупой, ноющей болью, и внутри поднимается жгучее, глупое, предательское желание – взять слова назад.

Барс буквально вибрирует от злости. Каждая мышца на нём, каждая жила, каждый сухожильный шнур – всё натянуто до предела, наполнено концентрированной силой и гневом.

Желваки на его скулах играют. Ноздри слегка раздуваются с каждым тяжёлым, контролируемым выдохом.

Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.

А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.

– А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.

– Ох, боже. Самир! Я не…

Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.

Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.

Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.

Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.

И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.

В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.

Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.

Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.

Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.

Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?

– Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.

– Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!

– Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…

– Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!

Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.

Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.

Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.

– Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?

– Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.

– Ну тогда меня послушай!

Во мне всё бурлит. Я готовилась к этому. Долгие, бесконечные дни, пока он был за решёткой, а я – в своей старой жизни, которая уже не казалась своей.

Я прокручивала этот разговор в голове тысячу раз. Подбирала слова. Глотала слёзы. Не спала ночами.

Я думала, что готова. Что продумала всё. Но сейчас, под этим тяжёлым, недоверчивым взглядом, вся моя подготовка рассыпается в прах.

Но я так больше не могу.

– Самир, я не хочу ничего заканчивать, – шепчу я. – Я не хочу тебя терять. Ты… Ты невероятно важен для меня.

– Раздвоение личности пошло, пташка? – зло цедит он. – Разную хуйню толкаешь мне.

– Нет. Одинаковую. Я… Пожалуйста, только не рычи сейчас, ладно? Я собираюсь признаться в том, что люблю тебя. И для меня важно, чтобы ты не разбил в этот момент моё сердце.