Маркатис #1. Курс 1. Сентябрь. 18+ (с иллюстрациями)

3 сентября 15:45 — 22:00

Мы с Алариком рванули оттуда, как ошпаренные, оставив за спиной эпицентр женского цунами. Аларик, не переводя дух, тут же начал втирать мне дичь про своего младшего брата. Я кивал, мычал что-то невразумительное и потирал ушибленные яйца, которые всё ещё напоминали о себе тупой, сочной болью.

Всё это было слишком. Слишком много Аларика. Слишком много безумия на один квадратный метр. Я отбрехался от него под предлогом острой необходимости проверить, не прорвало ли у меня там чего, и побрёл в свою берлогу.

Комната была пуста и блаженно тиха. Громир и Зигги, видимо, всё ещё оттачивали свои навыки где-то на полях, полигонах или в иных мирах. Я рухнул на кровать лицом в подушку и застонал. Не от физической боли, а от осознания всей той пиздецовой арифметики, что обрушилась на мою бедную голову.

Я нравлюсь Кате. Кате Волковой. Белобрысой, идеальной, вечно орущей мегере с фигурой богини и характером голодного ротвейлера.

Мозг отчаянно пытался протестовать. «Не может быть! Она же тебя ненавидит! Она с первого дня только и делает, что орет, строит козни и смотрит на тебя, как на говно на подошве!»

Но факты, блять, — упрямая штука. Этот её дикий, ревнивый взгляд в столовой. Эта истерика в раздевалке, которая сейчас выглядела уже не просто злостью, а самой что ни на есть классической бурей гормонов и обидой «почему он с ней, а не со мной?». Да та же Лена с её похабными хештегами, которая, видимо, знала о чувствах Кати больше всех.

Так зачем, сука, надо было устраивать все эти концерты? Почему нельзя было просто подойти в тот самый первый день и сказать: «Слушай, Дарквуд, ты, конечно, мудак редкостный, но я, блять, вся изошлась, пока на тебя смотрела. Давай как-нибудь»?

Ответ пришёл сам собой, тяжёлый и очевидный: Жанна.

Жанна, которая появилась как греческая богиня из пара душа, с обнажённой задницей и дерзкой ухмылкой. Жанна, которая опередила, перехватила инициативу, посмотрела на Катю как на младшую сестрёнку и заявила: «Спасибо, я это съем».

А я, идиот, повелся. На её красоту, на её статус, на эту опасную игру. Вчера всё и правда было просто: красивая старшекурсница, страстный поцелуй у фонтана, безумная ночь. Я был героем, покорителем женских сердец, этаким Джеймсом Бондом академии Маркатис.

А сегодня? Сегодня я обнаружил себя в центре ебанутого любовного квадрата. Четыре угла, блять!

Угол первый: Я. С моим внезапно открывшимся даром портить всё, к чему прикасаюсь.

Угол второй: Жанна. Которая, возможно, просто использовала меня, чтобы досадить бывшему, а теперь и сама не рада, что вляпалась.

Угол третий: Катя. Которая, оказывается, изводила меня потому, что хотела, чтоб я на неё хоть как-то среагировал. Классика жанра, блять. Детский сад, ебаный в рот.

И угол четвёртый: Аларик. Который из лютого врага внезапно превратился в моего назойливого братана и теперь таскается за мной по пятам, предлагая вместе «пойти потренировать братишку».

Я снова застонал, уже громче. Это не любовный треугольник. Это какая-то хуевоматическая фигура посильнее, с блэкджеком, шлюхами и абсолютной потерей ориентации в пространстве.

Что делать? Идти к Жанне и выяснять, что она ко мне вообще испытывает, кроме желания позлить Катю и Аларика? Или пойти к Кате и спросить: «Слушай, а если бы я тебя тогда в душевой по жопе полотенцем шлёпнул, или, не знаю, цветов подарил, мы бы уже встречались?»

От одной этой мысли мне стало плохо. Обе варианции вели прямиком в ад. А учитывая, что одна — графиня, а вторая, судя по гербу, тоже не из простых, этот ад был бы ещё и с магическим уклоном на усиление.

Я повернулся на спину и уставился в потолок, где приклеенная кем-то из прошлых жильцов светящаяся звезда уже давно потускнела и отклеилась с одного края.

«Ну что, Роберт фон Дарквуд, — мысленно спросил я себя. — И как ты, блять, выкрутишься на этот раз?»

Ответа не было. Была только тишина комнаты и нарастающее желание найти Громира, отобрать у него его запретное виски и напиться до состояния, когда все эти квадраты покажутся ровными, прекрасными линиями…

Товарищи ввалились в комнату, будто их волоком тащили с поля боя. Рыжий Громир лишь бессвязно промычал что-то вроде «магия… силы… нету…» и рухнул на койку лицом в подушку, издав стон, полный мистических страданий и физической усталости. Зигги, не говоря ни слова, просто повалился рядом, сняв очки и закинув руку на лоб с такой драматичностью, будто только что проиграл войну. Вытащить из них что-то внятное было невозможно. Они уснули почти мгновенно, словно два могучих, но обесточенных боевых голема.

На ужин я отправился один. Зал столовой был непривычно пуст и тих. Видимо, первокурсники всего потока были выжаты сегодня досуха. Никого, кроме…

Мой взгляд скользнул по залу. И зацепился. Катя сидела одна за своим столиком, ковыряя вилкой в тарелке. И смотрела на меня. Но это был уже не тот ледяной, уничтожающий взгляд, что был раньше. В нём читалась усталость, какая-то отрешённость и что-то ещё, чего я не мог понять.

А через несколько столов сидела Жанна. С Леной и Викой. Она не просто смотрела в мою сторону. Она буквально бурила меня холодным, тяжёлым, обиженным взглядом, в котором читалось всё: и сцена в раздевалке, и моё бегство, и немой вопрос. Рядом, к моему облегчению, не было Аларика. Он ораторствовал со своими приятелями, жестикулируя и рисуя в воздухе планы на великое будущее за стенами академии.

И вот, в этой напряжённой тишине, Катя внезапно поднялась. Взяла свою тарелку. И, не глядя ни на кого, подошла к моему столику и молча опустилась на стул напротив. Она не сказала ни слова, просто уставилась на свой стейк, словно ища в нём ответы на все вопросы вселенной.

Неловкость висела между нами плотным, съедобным туманом.

— Приятного аппетита, — буркнул я, просто чтобы разрядить обстановку.

Катя вздрогнула, будто я её уколол. Она подняла на меня глаза, быстро пробормотала «спасибо» и снова уткнулась в еду, краснея.

— А мне? — спросил я.

Она молча положила вилкой отрезанный только что кусочек своего стейка ко мне в тарелку.

— Я так-то рассчитывал на: «и тебе, Роберт, приятного аппетита».

Она покраснела ещё сильнее, и её уши стали цвета спелого граната.

— И… и тебе приятного аппетита, — пробормотала она, почти неслышно.

«Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет», — промелькнуло у меня в голове. Прежняя, яростная Волкова, готовая разнести меня на атомы, куда-то испарилась, оставив на своём месте эту застенчивую, растерянную девушку.

— Слушай, Катюш… — начал я, откладывая вилку. — Извини. Я правда не хотел, чтобы ты из-за меня поругалась с подругой. И вся та ситуация… она была ужасной. Давай просто сделаем вид, что ничего не было.

Она подняла на меня глаза. В её красивых, обычно таких строгих глазах, стояли слёзы.

— Ничего не было? — прошептала она, и голос её дрогнул.

«Да что же такое творится?» — завопил внутри меня кто-то в панике.

— Кать… Ты чего?

— Всё хорошо, — она резко смахнула предательскую слезинку и снова опустила голову, чуть ли не ныряя в тарелку. — Я… я книжку читала, — робко начала она, обращаясь явно к стейку, а не ко мне. — Про твою способность. Я смогла немного разобраться. Информации правда мало. Но, если хочешь… я после ужина… расскажу…

Предложение было более чем заманчивым. И исходило от того, кто, казалось, знает ответы на всё. Но я уже мысленно дал слово Жанне. Объясниться. Выяснить. Прервать это невыносимое напряжение.

— Я планировал встретиться с Жанной. Но…

Я не успел договорить. Её лицо снова стало гладким и отстранённым, маска надёжно легла на место.

— Всё хорошо. С Жанной значит… Ладно…

Она резко встала, взяла свою почти нетронутую тарелку и, не глядя на меня, быстро пошла к выходу из столовой, оставив меня наедине с холоднеющим ужином, ледяным взглядом Жанны и громоздким чувством вины, которое обрушилось на меня со всей своей несправедливой тяжестью.

Я не стал доедать свой ужин. На тарелке лежал тот самый кусочек стейка, который Катя молча переложила ко мне. Он лежал там, как немой укор, как символ всей сегодняшней нелепости, и безнадёжно мозолил глаза. В конце концов, я отодвинул тарелку и вышел из столовой, оставив полупустой зал и тяжёлый взгляд Жанны за спиной.

Я пристроился у колонны в коридоре, решив дождаться, когда она выйдет. К моему удивлению, это произошло почти сразу. Дверь распахнулась, и появилась она — высокая, статная, с лицом, на котором бушевала буря. А за ней, словно две тени, следовали её неизменные спутницы — Лена и Вика.

Лена, проходя мимо, лишь презрительно фыркнула, бросив на меня взгляд, полный ядовитого веселья. Вика, наоборот, игриво подмигнула:

— Привет, красавчик.

И они удалились, оставив нас с Жанной наедине в пустынном коридоре.

Она остановилась напротив, скрестив руки на груди. Этот жест кричал о защите, о закрытости, о готовности к бою.

— Нам надо поговорить, — заявил я, ломая тягостное молчание.

— Думаешь? — её голос был холодным и колким.

— Уверен. Пошли.

Мы пошли. Не зная куда, без цели. Просто двигались вперёд по пустынным вечерним коридорам Академии, где наши шаги отдавались гулким эхом. Давление невысказанного висело между нами плотной пеленой.

— День сегодня… конечно… мдаа… — начал я, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом разговоре.

— Да. Лишился девственности и сразу побежал к другой, — парировала она, и в её голосе звенела затаённая обида.

Я вздохнул. Пора было переходить в контратаку.

— Так. Начнём с того, что это абсурдное недоразумение. И прежде чем наезжать на меня, вспомни утро. Всё, что было.

— Как ты ударил моего жениха? Вся академия помнит, — фыркнула она, отводя взгляд.

Слово «жених» повисло в воздухе тяжёлым, удушающим грузом. Всё сразу стало на свои места. Я резко ускорил шаг.

— Жениха? А… Ну тогда дальше я не вижу смысла говорить.

— Стой! — её рука вцепилась мне в запястье с такой силой, что стало больно. — Что ты сразу бежать⁈

— Не бежать, а идти. Разговор окончен. Ты сама всё расставила по полочкам. Какой смысл что-то обсуждать?

— Да, блин, ты не так понял! — в её голосе впервые прорвалось отчаяние.

— А как я должен был понять это? — я остановился и развернулся к ней.

— Мы с ним расстались. Он просто решил вернуть меня. Вот и всё.

— А я был этим инструментом? Ты этого добивалась? — спросил я прямо, глядя ей в глаза.

Она запнулась. Смотрела на меня, ища слова, и в её глазах читалась паника.

— Нет… возможно… да… но… — она начала лепетать, запутавшись окончательно.

Всё стало ясно. Горькая, железная ясность.

— Зашибись. Молодец, девочка. Я умываю руки.

Я снова повернулся, чтобы уйти, но она внезапно обняла меня сзади, прижалась щекой к спине, прижала так сильно, словно боялась, что я растворюсь в воздухе.

— Да куда ты⁈ — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мою куртку. — Я… всё сложно. Ты мне нравишься. Я… мы же ночью вместе. Разве нет? Тебе не понравилось?

Это было низко. Удар ниже пояса.

— О чём ты говоришь? Понравилось, не понравилось… Ты хотела, чтобы твой бывший тебя приревновал. Вот и всё. Поздравляю. У тебя всё вышло. Он вон счастливый, о свадьбе говорит, все уши мне уже прожужжал.

Она отпрянула, как от ожога. Её лицо исказилось от гнева и боли.

— Ты дурак⁈ Ты думаешь, я шлюха⁈ Что с тобой переспала потому что… Да пошёл ты!

— Сама иди. Давай уже договаривай, — я устало провёл рукой по лицу. Эта карусель начинала меня изматывать.

— Сам сказал, что разговор окончен! — она гаркнула так, что эхо прокатилось по коридору. Её глаза блестели от невыплаканных слёз ярости. — Иди еби Катеньку свою! Как собаки в раздевалке трахайтесь! А можете хоть в столовой у всех на виду!

— Ты думай, о чём говоришь! — моё терпение тоже начало лопаться.

— Что⁈ — она сделала шаг вперёд, её лицо было совсем близко. — Стыдно будет от того, что кончишь быстро? Как вчера⁈ Мне не понравилось! Ни капельки! Понял⁈ Пойду сейчас и Аларику дам!

Вот оно. Самое больное, что она могла придумать. Удар наотмашь, призванный ранить, унизить, заставить страдать. Но вместо гнева меня вдруг охватила странная, почти отстранённая ясность. Я усмехнулся, глядя на её разгорячённое, прекрасное и такое жестокое в своей обиде лицо.

Будь мне реально восемнадцать, — промелькнула у меня трезвая мысль, — я бы вспыхнул, обиделся, наговорил бы гадостей и послал её куда подальше. Но я видел её истерику насквозь. Это не правда. Это не её истинные чувства. Она просто хочет вывести меня, сделать мне так же больно, как больно сейчас ей. И для этого бьёт в самые уязвимые места, говорит самое обидное, что только может придумать.

— Всё сказала? — спросил я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне её бури.

— Всё! — гаркнула Жанна, и её грудь высоко и резко вздымалась от учащённого дыхания. Глаза горели, щёки пылали ярким румянцем. Мой взгляд непроизвольно скользнул вниз, на этот знакомый изгиб, и в памяти на мгновение вспыхнуло совсем другое её изображение — обнажённая, страстная, улыбающаяся в полумраке её комнаты. Я едва заметно улыбнулся про себя этому контрасту.

— Пошли гулять, — так же спокойно предложил я. — Остудим мозги. Подышим воздухом.

Она смерила меня подозрительным взглядом, будто ожидая подвоха, но кивнула, чуть сжав губы.

— Пошли, — буркнула она и демонстративно сложила руки на груди, словно возводя неприступную крепость. Ясно давая понять, что брать её за руку не стоит даже и пытаться.

«Вот что мне с тобой делать, истеричка, блин?» — пронеслось у меня в голове.

Мы вышли на главную площадь Академии. Ночной воздух был прохладен и свеж, он обжигал щёки, резко контрастируя с душным напряжением коридоров. Фонари, подвешенные в воздухе магическим образом, отбрасывали на камни мостовой длинные, таинственные тени. Было тихо и пустынно.

Мы прошли так несколько метров в полном молчании, и лишь наши шаги нарушали царящий покой.

— Мне холодно, — недовольно пробубнила Жанна, не глядя на меня, и чуть пожала плечами.

Я автоматически начал снимать свою куртку.

— Не надо, — резко остановила она меня. — Сам замёрзнешь.

Она сама остановилась, будто что-то вспомнив, и повернулась ко мне. Её черты немного смягчились.

— В Академии есть сад. Закрытый. Там… иногда сидят. Но сегодня там никого не должно быть.

— Парочки сидят? — не удержался я от колкости.

— Ты идёшь или нет⁈ — сердито нахмурилась она, и в её глазах снова мелькнули знакомые огоньки.

— Пошли, — сдался я.

Мы развернулись и пошли в сторону сада. Путь занял не больше пяти минут, которые мы проделали в гробовом молчании. Она шла чуть впереди, я — следом, наблюдая, как её волосы колышутся в такт шагам.

Сад оказался небольшим, ухоженным и по-настоящему волшебным даже ночью. Он был окружён высокой живой изгородью, в которой то там, то здесь мерцали крошечные, словно светлячки, магические огоньки. Воздух был густым и сладким от аромата ночных цветов, которые распускались именно в это время, источая тонкий, пьянящий запах. В центре бил маленький фонтанчик, а вокруг стояли аккуратные скамейки из тёмного, отполированного дерева.

Жанна, не говоря ни слова, направилась к одной из них, самой дальней, почти скрытой в тени раскидистого дерева с серебристыми листьями. Она села, сгорбившись, и уставилась на один из ближайших цветков — большой, бархатистый, с лепестками цвета лунного света. Она смотрела на него так сосредоточенно, словно в его глубине было записано решение всех её проблем.

Я встал перед ней, заслонив собой лунный цветок.

— Я бы хотел, чтобы этого дня не было, — начал я, и голос мой звучал устало и искренне. — Мы пришли бы сюда просто. Целовались. А потом я бы тебя раздел и…

Жанна недовольно подняла на меня взгляд, в котором читался немой укор.

— Так что⁈ Что произошло вчера? — спросил я, не давая ей отвернуться.

— Ничего, — буркнула она, отводя глаза.

— Я жду…

— У меня появились чувства! — выпалила она неохотно, сжав кулаки. — Ну… ты прикольный, блин… Что ты от меня хочешь⁈

— Спасибо за высокую оценку, — я не смог сдержать саркастичной улыбки. — Но хотелось бы конкретики. Тут, на минуточку, я рискую своей жизнью, а не ты.

— Только из-за этого⁈ Страшно стало⁈ — она сузила глаза, и в них снова вспыхнул огонь.

— Боги! Ты неисправима… Нет… Я, конечно, всё понимаю… Но меня уже это начинает заебывать.

Жанна молча слушала, её губы плотно сжались.

— Я пытаюсь разобраться в ситуации. А ты делаешь всё, чтобы тебя послали. Мне это, часом, надоело.

— Так если надоело, иди к своей Кати!

— Что ты заладила⁈ Катя, да Катя! — моё терпение лопнуло.

— Да потому что я знаю, что ты ей нравишься! — выкрикнула Жанна, вскакивая с лавочки. — И знаю, что она специально на тебя села! Можешь сказки мне не рассказывать!

— Так СЕЛА она, а не я на неё! И не я тут устраиваю концерт! Ревнует она. А сама побежала… Бля. Всё. Это невозможно… Пошли…

— Куда? — удивилась Жанна, сбитая с толку моей резкостью.

— Последний раз провожу тебя до твоей комнаты. А потом разойдёмся, как в море корабли. У тебя Аларик, а у меня своя жизнь!

— Никуда я не пойду!

— Будешь тут сидеть?

— Буду!

— Ну и сиди… — я резко развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.

— Ну и проваливай! Больно надо! Козёл… — её голос донёсся мне вслед, но я не обернулся.

Я вышел из сада и зашагал по коридору, глухо отдаваясь эхом по пустынным стенам. Слышал, как её голос, уже без злости, а с ноткой неуверенности, позвал ещё раз:

— Роберт… Выходи… Роберт.

Но я не останавливался. Я услышал, как она вышла из сада, её быстрые шаги замерли у входа.

— Роберт… Ты куда…

Я уже спускался по винтовой лестнице вниз, когда обернулся на мгновение. Она стояла в конце длинного коридора, одинокая фигура в свете магических фонарей, и смотрела мне вслед.

И в этот момент в её груди что-то ёкнуло. Резко, больно, будто лопнула последняя ниточка, что держала её над пропастью. Всё её высокомерие, весь гнев и бравада разом ушли, оставив после себя ледяную, колющую пустоту. Глаза предательски наполнились влагой, и первые предательские слёзы покатились по щекам, оставляя на коже горячие следы. Она не стала их смахивать, просто стояла и смотрела в пустоту, где только что исчез я, понимая, что на этот раз всё по-настоящему. И что её слова добились прямо противоположного эффекта.

Я вполз в свою комнату, как подраненный зверь. Тишина встретила меня густым, почти осязаемым одеялом, прерываемым лишь мерным, тяжёлым дыханием Громира и лёгким посапыванием Зигги. Они спали богатырским сном уставших за день героев, и их мирный покой казался мне чем-то невероятно далёким и недостижимым.

Я плюхнулся на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. В голове, словно на карусели, крутилась одна и та же мысленная жвачка: злость, обида, переживание. Да, Жанна поступила как последняя дура. Эгоистичная, вспыльчивая, ядовитая… Но чёрт возьми, может, мне нужно было подобрать другие слова? Быть помягче? Не уходить так резко, а попытаться достучаться до той, что прячется за этой бронёй из высокомерия? Или… как и всегда, просто оставить всё в прошлом и жить дальше? В конце концов, какой толк убиваться из-за девушки, которая сама не знает, чего хочет.

Обидно? Ещё как! Но… жизнь, блин, бывает жестокой. Это нужно понимать и принимать. И да, порой стоит давать людям второй шанс, но не нужно при этом себя обесценивать. Даже если после классного времяпрепровождения и потрясающего секса у тебя начали появляться чувства. Надо… Надо просто пережить это. Выспаться. Завтра будет новый день.

Я зажмурился, пытаясь прогнать её образ, её голос, её слезы…

И в этот момент дверь в комнату тихонько скрипнула и приоткрылась. Полоска тусклого света из коридора упала на пол.

— Роберт… Ты спишь? — прошептал её голос. Тот самый, от которого у меня внутри всё перевернулось.

«Чего бля? — пронеслось в голове мгновенной, яростной мыслью. — Так не бывает! Я сейчас тут полчаса в своей голове распинался, строил крепости из рационализаций и принятий, а она просто приходит и одним шёпотом всё это рушит⁈»

Дверь так же тихонько закрылась. Слышно было, как её шаги замерли за дверью. Она не ушла. Она ждала.

«Пойти за ней⁈ — адреналин ударил в виски. — Нее. Выйду — и опять начнётся этот цирк. Она поймёт, что мною можно играть, как мячиком. Что достаточно прийти и прошептать, и я буду бегать за ней, как послушный пёс».

Но сука, как же хочется! Дрожь пробежала по всему телу. Нет. Лежи. Спи. Если у неё там что-то и взыграло — кроме уязвлённого эго и страха потерять игрушку, — то это станет ясно завтра. А сейчас… Сейчас просто нужно, чтобы этот бесконечный день наконец закончился.

Я натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить и её образ за дверью, и голос в собственной голове, и это противное, предательское щемящее чувство где-то под рёбрами, которое упрямо твердило, что я сейчас совершаю ошибку.