Маркатис #1. Курс 1. Сентябрь. 18+ (с иллюстрациями)

4 сентября 09:00 — 10:00

Аудитория, в которую я забрался в дальний угол, медленно, но верно наполнялась гулом голосов и скрипом парт. К моему удивлению, здесь было не только мое погружённое в шок первокурсное племя, но и старшекурсники. Много старшекурсников. Они рассаживались с видом знатоков, перебрасывались многозначительными взглядами и в целом создавали атмосферу предвкушения какого-то важного события. Видимо, лекция профессора Ванессы была тем самым «это надо видеть», о котором я не знал.

И вот она вошла.

Профессор Ванесса не просто появилась — она вплыла в аудиторию. Высокая, с осанкой балерины и пронзительным взглядом цвета старого льда. Её тёмные волосы были убраны в строгую, но изящную причёску, а халат из плотного тёмно-синего бархата шелестел по полу.

Она обвела взглядом переполненную аудиторию, и разговоры стихли сами собой.

— Добро пожаловать на вводную лекцию по Теории Влияния, — её голос был низким, бархатистым и идеально слышным в самом дальнем углу. — Для тех, кто не знаком со мной — я профессор Ванесса. Я не буду мучить вас датами и именами забытых магов-теоретиков. Мы будем говорить о главном. О том, как магия не просто существует в нашем мире, а как она его формирует. Каждый ваш поступок, каждое заклинание, каждая мысль, подкреплённая силой, — это камень, брошенный в воду. И расходящиеся круги… они затрагивают всё. От роста травы под вашими окнами до судьбы империи на другом конце континента. Сегодня мы поговорим о принципе «Искажённого эха» — почему самые простые бытовые заклинания, произнесённые с одинаковой интонацией в разных точках мира, могут иметь катастрофически разные последствия…

Я старался внимательно слушать, вжимаясь в спинку стула. Это было чертовски интересно, но мой мозг, перегруженный вчерашними событиями, то и дело норовил уплыть.

И тут моё периферийное зрение засекло нечто… отвлекающее. На соседнем столе, слева от меня, сидела студентка. На её тетрадке было чётко выведено: «2 КУРС».

И всё бы ничего, но…

У неё были волосы цвета лунного серебра, спадающие на плечи волнами, и алые, как свежая кровь, глаза. И… грудь. Не просто красивая, а великолепная, пышная, аппетитная. Она была облачена в белоснежную блузку, которая, казалось, вела героическую, но проигрышную битву за сдерживание её форм. Две-три пуговицы в стратегически важном месте были расстёгнуты, и в образовавшемся просвете алел соблазнительный розовый кружевной лифчик.

Мой карандаш, который я вертел в руках, сам собой потянулся ко рту. Я даже не осознал, когда начал его не то что грызть, а почти разжёвывать, уставившись на этот дразнящий изгиб и кружева. Мысли о «Искажённом эхе» полностью испарились, уступив место одному-единственному, животному: «Боги…»

Я пялился, завороженный, полностью выпав из реальности. И лишь спустя добрую минуту до меня дошло странное ощущение — будто эта самая грудь… смотрела на меня. Нет, не грудь. Взгляд.

Я медленно, с трудом оторвав глаза от кружев, поднял голову.

Алые глаза второкурсницы были прищурены и пристально устремлены прямо на меня. Её идеальные брови были гневно сведены, а пухлые, накрашенные в тон лифчику губы, сложились в безмолвное, но крайне возмущённое «Ты что это там удумал?».

Я замер с разгрызенным карандашом во рту, чувствуя, как горячая волна стыда заливает мои щёки. Профессор Ванесса говорила что-то о «резонансных частотах мироздания», но единственное, что резонировало сейчас, — это мой взгляд с её убийственным.

— Эмм…красивая блузка, — сказал я, вытаскивая карандаш. — Тебе идет.

— Спасибо, — буркнула девушка.

Я отвернулся и пытался вслушаться в слова профессора.

— … и именно поэтому, — голос профессора Ванессы тек плавно и гипнотически, словно глубоководное течение, — даже малейшее изменение в вибрациях заклинательной формулы может вызвать не «Искажённое эхо», а полноценный «Разрыв Каузальности». Представьте, что ваше простое заклинание света, произнесённое с досадной опечаткой в руне, не зажжёт свечу, а… погасит солнце в параллельном измерении. Не буквально, конечно, — она едва заметно улыбнулась, — но последствия в макрокосме их мира будут столь же катастрофичны. Мы — не просто операторы силы. Мы настройщики хрупкой симфонии мироздания. И камертон…

Я изо всех сил пытался вникнуть в смысл её слов, но ощущение было таким, будто я ловлю дым руками. Мысли упрямо расползались.

И всё потому, что на мне по-прежнему висел этот пристальный, тяжёлый взгляд. Я выдержал ещё минуту, чувствуя, как левая сторона начинает гореть. Затем медленно, очень медленно повернул голову.

Алые глаза все так же были устремлены на меня. В них читалось уже не просто возмущение, а смешивающее любопытство, смешанное с брезгливостью.

Я собрал всю свою наглость в кулак и выдавил самую безобидную улыбку, какая только была возможна.

— И лифчик тоже, — добавил я тихим, заговорщицким шёпотом.

Эффект был мгновенным и потрясающим. Её глаза округлились до размера блюдец. Она инстинктивно посмотрела вниз на свою грудь, на предательски открытый просвет, и алебастровые щёки тут же залились густым багрянцем. Она аж подпрыгнула на месте и начала лихорадочно застёгивать пуговицы на блузке, пытаясь скрыть смущающие её кружева.

Из её горла вырвался тихий, яростный звук, не то вздох, не то шипение. Она отвернулась, уткнувшись в тетрадь, но по её напряжённой спине и алым кончикам ушей было ясно — лекция для неё тоже закончилась.

Я прикусил губу, чтобы не рассмеяться вслух, и уставился в свою пустую тетрадь, изображая предельную концентрацию на словах профессора о «хрупкой симфонии мироздания». Внутри же бушевал настоящий ураган торжества. Маленькая, но такая сладкая победа.