Любовь в облаках (ЛП)

Глава 130. Проживу недолго — вот и всё равно

Слова Цзи Боцзая ударили в самое сердце, и Мин И на мгновение замолчала, будто проглотила воздух. Лишь потом, опустив глаза, тихо произнесла:

— У каждого есть мать. Просто в момент, когда ты родился, она не была рядом.

— Ты называешь матерью ту, что родила — но не воспитала? — усмехнулся он, с откровенным презрением. — Это просто чужая женщина. Случайная плоть.

Если бы за её исчезновением стояла какая-то непреодолимая причина — возможно, он бы смог понять. Но…

— Люди на невольничьем рынке, куда меня сдали, рассказывали, что меня оставил те, кто были одеты вполне прилично, — голос его стал жёстче, но спокойный тон только усиливал напряжение. — Эти люди даже спросили, могут ли вернуться позже. Назвали место. Сделали вид, будто собираются за мной прийти.

Мин И не ответила. Только слушала.

— Прошло девятнадцать лет, — продолжил он, глядя вперёд, словно не на неё, а куда-то вглубь памяти. — И я ждал. День за днём. Ночь за ночью. Ждал, что однажды кто-то появится и скажет: «Пойдём домой».

Он усмехнулся, горько, беззвучно.

— Но никто не пришёл. В десятилетнем возрасте я понял: никто и не придёт. Я перестал ждать. Просто решил, что они умерли. Или умерли для меня.

Он сделал паузу и добавил негромко, но с окончательной уверенностью:

— И даже если однажды выяснится, что они живы… Я всё равно не признаю их. Ни по крови, ни по имени. У меня нет семьи. И не нужно ей быть.

Если бы речь шла о каких-то чужих — Цзи Боцзай, возможно, смог бы сдержать себя. Но если кто-то из прошлого начнёт мешать ему жить, как сейчас мешает Мин И её мать — он не колебался бы ни мгновения. Не пощадил бы. Ни одной капли жалости.

Он почувствовал взгляд — тот самый, от которого обычно хочется отвернуться. Мин И смотрела на него, будто собиралась что-то сказать, но не решалась.

— Ну? — Цзи Боцзай приподнял бровь. — В твоём состоянии ты что, всерьёз надеешься переубедить меня?

Она покачала головой, глаза опустила: — Нет. Просто… я думаю, ты на самом деле — хороший.

Он удивился. Не из тех, кто теряется от комплиментов, но всё же — в голосе её не было ни поддёвки, ни насмешки.

Холодный. Расчётливый. Не связан ни с кем. И именно поэтому — сильный.

Мин И знала, Сы-хоу вновь перешла к прямому насилию. Больше не было ни лжи, ни притворства — осталась только кровь. Стало ясно: щадить в ответ — глупо. Эта женщина боится одного: разоблачения. Боится, что весь Чаоян узнает, кого именно она зовёт дочерью. И кто за её спиной стоял всё это время.

После ужина с Цзи Боцзаем Мин И вернулась в свою комнату. Открыла сундук и долго рылась в вещах, пока не нашла то самое платье — то, что он когда-то подарил ей в шутку. Цвета слишком яркие, крой — вычурный, ниспадающий почти до пола, с прозрачными вставками и летящими рукавами.

Она долго смотрела на него, затем — на себя в зеркале. И надела.

Серьги — тонкие, как полумесяц, дрожали при каждом шаге. Одежда струилась, обволакивая тело, делая её походку похожей на танец.

Она сделала оборот — лёгкий, почти воздушный. И в этом вращении вдруг возникло то, что прежде было под слоем стали: великолепие. Женственность. Блеск. Она снова стала той, кем была бы в ином мире — несравненной красавицей, не воительницей, а цветком.

Цзи Боцзай, заметив её, замер, слегка нахмурился: — И зачем ты вдруг это надела?

Мин И не ответила сразу. Вместо этого, она просто сказала, словно между прочим: — Внутренний двор Чаояна — место, которое я знаю лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю, где находятся тайные тюрьмы Сы-хоу. Завтра, когда начнётся переполох, ты сможешь войти по схеме, найти Мин Аня и вывести его. Быстро. Без шума.

Цзи Боцзай приподнял бровь, лениво откинулся назад, опершись спиной о резной деревянный столб перегородки. Голос его звучал с иронией, почти вкрадчиво: — Такая опасная авантюра. И при этом — абсолютно без выгоды для меня. С чего ты решила, что я должен в это ввязываться?

Мин И не подняла глаз. Только опустила голос: — Когда всё будет сделано… я расскажу тебе, кто твои настоящие родители.

Слова её были как камень, брошенный в спокойную воду. Улыбка сошла с лица Цзи Боцзая. Он распрямился, шагнул ближе, и какое-то мгновение просто молча смотрел на неё.

Мин И не рискнула встретиться с ним взглядом. Она отвела глаза, сосредоточившись на безмолвной, почти ритуальной расстановке украшений на столике: серьги, гребни, подвески. Занятые пальцы — как защита.

— Те, кто привёл тебя в рабскую ярмарку… — продолжила она. — Среди них, возможно, был Мин Ань. Конечно, это лишь догадка. Я не могу знать наверняка. Но если ты его спасёшь — он расскажет. Всё.

Она не успела закончить.

В следующее мгновение что-то холодное и тяжёлое сомкнулось у неё на шее — твёрдая рука обхватила её затылок, не с силой, но с внезапной прямотой. Не угроза, не ярость — просто глухой порыв, граничащий с отчаянием.

Цзи Боцзай держал её, сжав пальцы у основания её шеи, не столько угрожающе, сколько жёстко, требовательно. Его голос прозвучал ровно, но в этом спокойствии чувствовалась ледяная ярость: — Ты с самого начала знала, кто мои родители. Потому и подошла ко мне. Приблизилась?

Мин И молчала.

Снаружи солнце скатывалось за горизонт. Последние тёплые лучи пробивались сквозь деревянные ставни, мягко ложились на пол, на стены, на их лица. В другой обстановке это могло бы быть почти уютно. Почти.

Но в комнате стало трудно дышать. Напряжение сгущалось, как удушливый туман. В воздухе витало что-то плотное, как запах грозы перед ударом молнии — и в этом напряжении чувствовалась не угроза, а нечто куда страшнее: предательство.

Цзи Боцзай смотрел на неё — и в его взгляде читалась боль, которую он изо всех сил пытался превратить в иронию.

— Ты всё это время была рядом. Улыбалась. Помогала. Заботилась. — Он криво усмехнулся, губы изогнулись, но в глазах не было ни капли веселья. — Не скажешь ли, что всё это было потому, что ты… чем-то обязана мне? Решила, что перед смертью надо вернуть старые долги?

Мин И дрогнула. Ресницы затрепетали, взгляд потупился. Потом она усмехнулась — устало, почти горько: — Удивительно, да? Умираю, а всё ещё совесть не отпускает. Решила поступить правильно напоследок. А ты… вместо того, чтобы хоть раз сказать, что я поступаю достойно, — смотришь так, будто хочешь меня убить.

Она подняла глаза, голос прозвучал негромко, но точно:

— Господин… ты ведь не хочешь по-прежнему выяснять со мной — было ли в этом хоть немного искренности?

И в этот миг рука Цзи Боцзая, сжимающая её шею, вздрогнула.

Будто под её словами — с её дыханием — в его сердце вдруг открылась щель. Не от злости, а от чего-то куда более страшного: от правды, которую он не хотел знать.

Да, всё сходилось.

Мин Сянь — старшая дочь рода Мин, прямая наследница великого дома Чаояна. Даже если судьба и швырнула её в бездну, — по логике, у неё должно было быть тысяча путей вернуться наверх. Сила, происхождение, связи.

Но она не выбрала ни один.

Она пошла во внутренний дворец да сы Му Сина — не как ученица, не как советник, а как… танцовщица. Добровольно опустилась на дно, чтобы попасть в его близость, быть рядом. Такую цену платят не из прихоти. Так само уничижаются только тогда, когда долг — больше, чем жизнь.

Так чем же она была обязана ему? Что случилось в прошлом? Кровная вина? Смерть матери? Предательство?

Ответов не было. Только липкое беспокойство, нарастающее с каждым ударом сердца.

Цзи Боцзай, сжав зубы, произнёс с холодной ясностью:

— Я ненавижу, когда из меня делают дурака. Когда за улыбками скрывают расчёт.

— Такой умный человек, как вы, — мягко ответила Мин И, всё так же спокойно — слишком спокойно, — похлопав по его всё ещё лежащей у себя на шее руке, — разве можно вас назвать дураком?

— Вы ведь и без того всё поняли. А что касается расплаты… — она чуть усмехнулась. — В этом нет нужды. Господин, мне и без вашей руки не жить долго. Зачем торопиться?

Цзи Боцзай замер.

Что-то в её голосе, в тоне — не мольба, не страх, не вызов. Смирение? Нет. Принятие.

Он вдруг перевёл взгляд на медную зеркальную пластину в комнате — старая вещь, местами потускневшая, но всё ещё отражающая правду. И увидел её. Женщину, сидящую спокойно, почти безжизненно. Глаза — не яркие, не злые, не отчаянные — просто… потухшие.

Тихая, сдержанная. Улыбка — слишком лёгкая, чтобы быть искренней. Всё лицо словно говорит: ничего уже не важно.

Да. Именно потому она и была такой спокойной.

Потому что знала — жить ей осталось недолго.

Но если бы… если бы она вдруг выжила?

Если бы всё пошло не так, как она сама себе напророчила — смогла бы она тогда сохранить ту же холодную отрешённость, с которой говорила сейчас? Сможет ли остаться равнодушной, когда жизнь снова даст ей шанс?

Цзи Боцзай резко отдёрнул руку и глубоко вдохнул. Голос его прозвучал коротко, глухо:

— Дай мне карту.

Мин И молча кивнула, поднялась и пошла за стол. Достала бумагу, чернила, кисть — и начала рисовать.

Каждая линия ложилась точно, уверенно. Не просто схема, а почти анатомия места. Для других Чаоян был городом. Для неё — телом, в котором она жила. Она помнила всё: где в саду стоит каменный фонарь, где у стены треснула плитка, где по ночам бродят сторожевые псы, а где во тьме горит забытый масляный светильник.

Она вложила в этот рисунок всё: внимание, память, опыт — и прощание.

Когда она протянула свиток, Цзи Боцзай взглянул на неё пристально: — Завтра… будет опасно?

— Будет, — спокойно ответила она, не поднимая взгляда. — Но не для тебя. Если повезёт, я ещё вернусь в Фэйхуачэн. Если нет… — она вздохнула и слабо улыбнулась, — прошу передать Синь Юнь, что я всё же… люблю Чаоян. Пусть живёт в Фэйхуачэне спокойно, как мечтала.

Он сжал губы, уже разворачиваясь, но на мгновение замер, снова взглянув на неё:

— И мне… ничего не хочешь сказать?

Мин И подняла глаза, взгляд её был ясен, как тихий свет у окна:

— Желаю вам, господин, всегда оставаться свободным. Никогда не стать ничьей марионеткой.

Это прозвучало как благословение. И как совет от того, кто однажды уже стал чужим оружием.

Цзи Боцзай фыркнул, будто хотел отмахнуться. Но глаза его были тёмными. Не гнева — нет. Чего-то другого.

Он сжал свиток в руке и резко развернулся. Ушёл.

Он — никогда не станет игрушкой в чужих руках. Напротив — весь этот мир, все люди, титулы и города… для него лишь инструменты. Инструменты для одной цели — мести.

Последний отблеск солнца исчез за краем неба, оставив после себя только глубокий предрассветный мрак. Мин И провела ночь в молчаливой подготовке. Ни сна, ни слов. Только точные, отточенные движения — как у воина перед последним боем.

На рассвете, когда Цинь Шанъу только вышел за порог, чтобы позвать отряд, он застыл. Мин И уже стояла у ворот, в полной тишине, как будто ждала его там с самого темна. Она опустила голову в знак уважения:

— Наставник.

Цинь Шанъу, увидев её, поморщился.

Наряд. Макияж. Причёска. Все черты — слишком яркие, слишком откровенно женские. Совсем не то, что он привык видеть на ней. Он нахмурился: — Что это за наряд?..

— Сегодня ей предстоит встретиться со старыми знакомыми, — раздался ленивый голос из-за его плеча.

Цзи Боцзай вышел следом, кивнул Цинь Шанъу вежливо, как того требовали приличия, и между делом, проходя мимо, произнёс: — Позвольте ей быть той, кем она захочет быть. Сегодня это… уместно.

Вслед за ним, как всегда, весёлые, непочтительные и не в меру любопытные, подтянулись Луо Цзяоян и остальные.

— А если тебя узнают? — с усмешкой спросил кто-то, подходя ближе. — Не боишься?

— Узнают — и что? — Мин И спокойно поправила серьги. — Мин Сянь, старший сын дома Мин, был мужчиной. Кто осмелится сказать обратное?

— Ну, теперь я точно хочу посмотреть на лица этих благородных чаоянских господ, — со смехом бросил Луо Цзяоян. — Интересно, сколько у них челюстей отвалится?

Цинь Шанъу был человеком осторожным, предпочитавшим избегать лишнего шума. Особенно здесь — на чужой территории, в самом сердце Чаояна. Он понимал, насколько опасно бросать вызов местным порядкам. Одно неверное движение — и назад уже не вернуться.

Он хотел было остановить их — но взгляд скользнул на Цзи Боцзая.

Ученик, которого он воспитывал годами, стоял спокойно, ни тени волнения на лице. А это значило только одно: он уже всё просчитал. У него есть путь отхода, и он уверен в своём шаге.

Цинь Шанъу вздохнул, стиснув зубы. Мин И много сделала для их команды. Если у неё осталась последняя воля, последняя встреча, которую она хочет завершить — пусть будет так. Он поколебался… и отвёл взгляд.

Пусть будет. Однажды — за всё.

В мире Цинъюнь женщины не были ни свободными, ни равными. Их сила считалась причудой, их воля — угрозой. Даже здесь, в блистательном, гордом Чаояне, где дворцы из нефрита, а стены из чистого золота, — даже здесь женщинам отводилось лишь два пути: быть служанкой… или родить наследника.

Даже Сы-хоу, та, что стояла почти рядом с троном, — даже ей не полагалось входить во дворец через парадные ворота. Только боковой проход. Только в тени.

Но сегодня…

Сегодня всё было иначе.

По белоснежным ступеням, под лучами высокого солнца, опустилась кромка платья — алого, как спелый гранат. Подол мягко скользнул по порогу главного входа внутреннего двора.

Женщина в красном вошла туда, куда, согласно всем писаным и неписаным законам, женщинам было запрещено вступать с поднятой головой.

Её походка — ровная. Взгляд — прямой. И с каждым её шагом трещала не ткань — трещали правила.