Любовь в облаках (ЛП)

Глава 218. Сделать предложение — как пройти девять уровней ада

Цзи Боцзай, откинувшись в кресле с видом человека, познавшего великие свершения, вдруг усмехнулся с неприкрытой гордостью:

— Я, император, правитель всей Цинъюнь, не позволил себе ни малейшей роскоши, ни капли праздности — и всего за два года сумел накопить золота достаточно, чтобы построить целый дом. Целый Золотой Дом! Разве это не достойно восхищения?

— А потом вас, Владыка, — совершенно без выражения произнесла тётушка Сюнь, — госпожа Мин гнала по всей дворцовой дороге с криком и хлыстом в руке.

Гордое лицо Цзи Боцзая осунулось.

— Это она, — проворчал он, — всё путает. Где чувства, где государственные дела? Каждый император имеет свою личную казну. Или мне, по её мнению, всё до последней монеты тратить на стихийные бедствия? У нас что, Министерство доходов — только рис пересчитывает?

Тётушка Сюнь взглянула на него строго, но со скрытым сочувствием:

— Тогда, в тот год, в Синьцао как раз разразился страшный голод. Вы оба, лично, поехали смотреть на ситуацию. Видели, как на улицах умирали дети, изнеможённые от голода. Госпожа Мин сжала зубы и день и ночь трудилась над налоговыми послаблениями…

А вы — вы, Ваше Величество, — повели её в отдалённый сад и представили: «Вот! Золотой дом! Из моего личного золота!»

Старуха вздохнула и добавила с горечью:

— А всё, что она тогда услышала, было не «вот мой дом, живи со мной», а строки: «За роскошными вратами гниёт мясо, а на дорогах мёрзнут кости». Как же она могла понять, что вы… вручаете ей сердце?

Цзи Боцзай нахмурился и, упрямо отвернувшись, буркнул:

— Значит, это она… не умеет читать между строк.

Тётушка Сюнь понимающе кивнула.

И, не говоря больше ни слова, развернулась и уверенным шагом пошла… сообщать об этом госпоже Мин.

Цзи Боцзай, заметив коварное намерение старой тётушки, тут же вскочил и вцепился в её рукав, глубоко вздохнув, с видом величайшего страдальца:

— тётушка, ну ты же с самого начала была со мной, ещё с тех пор, как я был у семьи Бо. Как ты можешь идти к ней, а не остаться на моей стороне?

Тётушка Сюнь невозмутимо села обратно и сложила руки на коленях:

— Старая я, да, но вижу ясно: госпожа Мин — права.

— Как же так? — возмутился он.

— Подумайте, — мягко, но строго сказала она. — Тогда она ещё была совсем юной. А в юности… в сердце каждой девушки живёт тщеславие, мечты, желание блистать.

Но она, несмотря на всё ваше великолепие, на пылающие башни и золотые дворцы, — не дрогнула.

Не позволила себе быть ослеплённой.

Разве это не говорит о её достоинстве?

Цзи Боцзай надулся.

— Да я за весь год разве позволял себе хоть каплю легкомыслия? Ну… один раз — не в счёт. Пусть у меня будет хотя бы пять дней безупречного безумия на триста шестьдесят дней прилежного правления!

Он всё ещё упрямо считал, что неправ в этих поступках не был. Но глядя в строгие глаза тётушки Сюнь, невольно поник, тихо проворчав:

— Но… в третий-то год… Разве это уже можно назвать расточительством?

Тётушка Сюнь на мгновение задумалась, потом медленно кивнула:

— Вроде бы и не совсем.

— Вот! — воодушевился он.

— Но, — добавила она, прищурившись, — в тот год прошёл сильнейший ливень. Госпожа Мин вернулась промокшей до нитки, только хотела переодеться, а вы… вы подкараулили её на дворцовой дорожке, и с самым серьёзным лицом спросили:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Ту сцену третьего года Цзи Боцзай до сих пор считал весьма романтичной.

Вокруг — струящийся дождь, будто сама весна расплакалась на его глазах.

А она — его возлюбленная, его свет, стояла посреди мокрой дорожки, как цветок лотоса на водной глади, глядя на него снизу-вверх. В её взгляде — влажный блеск, черты лица, размытые каплями, были до невозможности трогательны.

Божественно прекрасна.

Вот только… это была его версия.

В реальности же макияж Мин И был размытым и потёкшим, волосы прилипли к вискам, платье — насквозь промокло, и выглядела она не как небесная дева, а как человек, отчаянно мечтающий добраться до сухой одежды и горячего отвара.

И вот именно в этот момент, когда она торопилась повернуть к своему крылу, Цзи Боцзай встал у неё на пути и спросил:

— В такую холодину, не хочешь ли… мужчину… который бы тебя согрел?

Грубость. Нелепость. Почти пошлость.

Ответ не заставил себя ждать: пощёчина — прямая, точная, хлёсткая.

Она развернулась и ушла, не сказав ни слова.

Позже, когда Бай Ин вспоминала об этом случае, Мин И по-настоящему удивилась:

— Это… это было предложение?

Бай Ин, вытерев лицо, вздохнула:

— Ну… вроде как. Хоть и стыдно признавать, что так делают.

Из чистого сочувствия Бай Ин решилась передать Владыке послание:

«Может быть… в следующий раз стоит подойти с чуть большим вниманием и тонкостью?»

Цзи Боцзай воспринял это всерьёз.

Так что в четвёртом году, он торжественно вышел на утреннюю аудиенцию, перед лицом всех высших сановников и военных, и, глядя на Мин И с возвышенной серьёзностью, сделал ей предложение при всём дворце.

Мин И, не моргнув глазом, ответила:

— В зале власти частные дела не обсуждаются.

Отказ — в идеальной канцелярской форме.

В пятый год, после победы над восставшими министрами, Цзи Боцзай, окрылённый победой и одержимый решимостью, вновь встал перед ней с речью, полной пыла и страсти… но Мин И тогда была тяжело ранена, и, лежа на носилках с бледным лицом, просто не поняла, что он говорит.

Кажется, подумала, что он читает боевой рапорт.

Шестой год. Седьмой. Восьмой. Девятый.

Каждый раз — что-то мешало. То войны. То покушения. То чиновничьи интриги. То землетрясение. То упала академия, которую он сам же строил.

И чем больше он пытался, тем настойчивее судьба вставляла палки в колёса.

Он уже начинал привыкать к поражениям. Но как только количество отказов перевалило за добрую дюжину, одна из придворных фрейлин, решив, что пришло её время, осмелилась подойти и с притворным сочувствием произнесла:

— Если бы госпожа Мин и вправду хотела выйти за вас, Ваше Величество, разве понадобилось бы всё это… десятилетнее безумие? Истинная привязанность не требует стольких лет возни. Она просто пользуется вашей благосклонностью — и не желает отказываться от власти в Чаояне.

Сказано было уверенно. Даже убедительно. Логика — безупречна.

Цзи Боцзай посмотрел на неё ровно три секунды. Затем коротко махнул рукой.

И в ту же ночь девушку выволокли за дворцовые стены и обезглавили. Потому что Мин И не нуждалась в его благосклонности. Это он навязывал ей свои чувства, свою преданность, свою безрассудную любовь. И уж точно не кому-то постороннему судить об этом, ещё меньше — обсуждать. Он готов был дать ей всё — и даже быть отвергнутым, если нужно. Но позволить другому прикасаться к её имени? Никогда.

А теперь… наступил десятый год.

Цзи Боцзай сидел, опустив взгляд, тяжёлый, задумчивый, охваченный мучительным вопросом:

— Что за предложение… она наконец примет?

Что он ещё не пробовал?

Что ещё можно придумать, чтобы она, та, ради которой он поворачивал реки и жёг города, сказала «да»?

И в этот момент в покои вошёл евнух и прошептал:

— Чжоу Цзыхун прибыл ко дворцу.

Цзи Боцзай резко вскинул голову. Глаза сузились. Лицо напряглось.

В следующее мгновение он уже стоял — не раздумывая ни секунды.

Скоро должен был наступить тридцатый день рождения Мин И.

Ещё заранее она пришла к нему с просьбой: во дворце сейчас много дел, ей самой сложно выбраться из столицы, не разрешит ли он пригласить нескольких близких друзей прямо в чертоги императорского города, чтобы отпраздновать скромно, но с теплом?

Он, разумеется, согласился. Как мог не согласиться?

Но вот чего он точно не ожидал, так это того, что среди приглашённых окажется Чжоу Цзыхун.

Человек этот уже давно женат — ещё в третий год правления Мин он обручился с дочерью влиятельного клана. Ходили слухи, что супруги живут вполне дружно. Сам Цзи Боцзай тогда даже щедро наградил невесту — за верность и скромность.

И вот — стоит Мин И только намекнуть, что собирается праздновать день рождения, — он первый, кто мчится во дворец.

Цзи Боцзай знал, что ревновать — недостойно императора. Это мелочно. Это унизительно.

Но всё равно где-то внутри сверлило неприятное, упрямое ощущение — тупой, но невыносимо знакомый комок в груди.

В глубине души он знал:

Если бы тогда он не удержал Мин И силой, не затянул в столицу, не навязал ей путь и роль…

Возможно, она до сих пор была бы с Чжоу Цзыхуном.

Именно поэтому, молча сжав губы, он скомандовал:

— Пусть во внутренний дворец принесут все новые наряды. Я хочу взглянуть.

Тётушка Сюнь, до сих пор сидевшая в уголке с чашкой настоя, не сдержала смешка:

— Ваше Величество и так дракон в человеческом обличье, феникс среди мужчин. Вам и нарядов-то не нужно — одно ваше присутствие сияет больше золота.

Он бросил на неё взгляд и глухо проворчал:

— Может, и так. Но будь то саше с благовониями, гребень в волосах или узор на сапогах — я не уступлю ему ни в чём. Ни в одном пустяке.

Один — Император.

Другой — всего лишь его подданный.

Если бы Чжоу Цзыхун хоть на шаг переступил грань дозволенного, это уже можно было бы назвать преступлением против трона.

Но Цзи Боцзай… был взбешён.

Не в гневе — а в той древней, острой форме ярости, которая называется: паника влюблённого.

Он стремительно умылся, сменил официальные одежды, вычесал волосы, выбрал лучший из новых нарядов — тот, где вышивка драконов была едва заметна, но безупречна.

И лишь после этого, уже приняв «невзначай» расслабленную позу, как бы прохаживаясь по дворцу, вышел на одну из мраморных дорожек… где перехватил Мин И, собиравшуюся выйти из ворот навстречу гостям.

— Вот так совпадение, — сказал он с улыбкой. — Ты выходишь — и я как раз прогуливаюсь. Пойдём вместе?

Мин И окинула его взглядом сверху вниз, с лёгким прищуром. В её глазах блеснуло что-то тёплое, чуть ироничное:

— О, Ваше Величество и приоделись сегодня. Неужто такое бывает?

Он поднял брови с самым искренним из возможных удивлений:

— Что за наряд? Это из внутреннего дворца принесли мне новую одежду, я просто… случайно выбрал одну из них. Разве это называется — нарядился?

Мин И мягко кивнула:

— Хорошо, как раз вовремя. Чжоу Цзыхун и его супруга уже прибыли — тогда пойдём вместе встречать.

Цзи Боцзай мрачно пробурчал:

— Один только помощник при Чаоянском управлении… и ты, да сы, сама выходишь его встречать.

Мин И остановилась и, глядя прямо в его глаза, спокойно напомнила:

— Ваше Величество, я — да сы Чаояна, он — мой государственный советник. И приехал он не по долгу службы, а, чтобы поздравить меня с днём рождения. Так как же я не выйду его встретить?

Цзи Боцзай больше ничего не сказал.

Но — едва заметно — начал смещать угол своего тела, поворачиваясь к Мин И тем плечом, на котором вышивка особенно удачно подчеркивала изгиб фигуры, а пряди волос ложились особенно элегантно.

Он рассчитал каждый шаг, каждое положение рук, чтобы она — только она — увидела его с лучшей стороны.

И — как он и надеялся — Мин И всё чаще бросала на него взгляды. Тонкие, косые, неуловимые, но всё же… в её глазах теплился блеск. Мягкий, живой, настоящий.

Цзи Боцзай остался доволен.

Но довольство это тут же испарилось, стоило появиться Чжоу Цзыхуну.

Прошло много лет, но тот ничуть не изменился: по-прежнему безукоризненно собран, изящен в манерах.

На нём был длинный халат из дорогого шелка в серо-зелёных, как бамбук в тумане, тонах. Волосы собраны нефритовой заколкой, лицо — ясное, черты спокойные, почти светящиеся. Улыбка — мягкая, но сдержанная. Весь он — воплощение уравновешенного благородства.

Он шагнул вперёд, взгляд его, едва затуманенный лёгким волнением, остановился на Мин И. Голос дрогнул — и всё же остался в рамках приличия:

— Поклон вам госпожа да сы.

И только потом, почти нехотя, повернулся к императору и склонился в полупоклоне:

— Приветствую Ваше Величество.

Цзи Боцзай криво усмехнулся.

Ну конечно. Его жена стоит рядом, а он смотрит на Мин И так, будто их и правда никто не видит. Поклон императору — на отвали, как бы между делом.

Да тут и глухой увидит: в этом поклоне нет ни грамма подчинения, только скрытая дерзость и сожаление. Но в этот момент Мин И, всё ещё улыбаясь, легко протянула руку… и положила её на руку самого Цзи Боцзая, вложив ладонь в изгиб его локтя.

Всё замерло.

Цзи Боцзай невольно задержал дыхание.

А потом — резко, будто гроза отступила от края неба — его лицо снова засияло. Тень испарилась. Плечи расправились. Губы чуть дрогнули в улыбке, которую он почти не скрывал.

— А мы как раз с И`эр вспоминали о вас двоих, — с беззаботной улыбкой заметил Цзи Боцзай, голос его звучал вкрадчиво и мягко, но в глазах плясал ледяной огонёк. — Слышал, у достопочтенной госпожи скоро прибавление?

— В браке семь лет — и только теперь появились весточки, — сухо ответил Чжоу Цзыхун. — Не могу не чувствовать неловкости.

Мин И перевела взгляд к его спутнице — та как раз подошла, лёгким движением поправила тонкий рукав и сдержанно, но очень по-женски, элегантно присела в поклоне:

— Вага подданная, давным-давно слышала о доблести и мудрости госпожи да сы Чаояна… И вот лишь сегодня удостоилась увидеть собственными глазами. Слишком поздняя честь — сожалею искренне.

Говорила она с теплом, искренне. Держалась достойно, лицо — утончённое, брови плавные, улыбка деликатная. Хорошая девушка. Та, с кем можно пройти жизнь в мире — без бурь, но с уважением.

Мин И улыбнулась ей в ответ:

— Прошу, не задерживайтесь. Ветер здесь слишком резок.

Чжоу Цзыхун мельком взглянул на их с Цзи Боцзаем переплетённые руки — взгляд его на миг омрачился, словно что-то в сердце дёрнулось, напомнив о прошлом, которое уже не вернёшь.

Но госпожа Сюй увидела всё. И, не колеблясь ни на мгновение, сделала шаг ближе, мягко взяла мужа за руку и, чуть наклонившись, повела его вперёд, с улыбкой проговорив:

— Мой супруг никогда не рассказывал мне о ваших близких отношениях с госпожой да сы. Я и представить не могла, что вы с Его Величеством лично выйдете нас встречать! Я действительно не заслуживаю такой чести.

Говорила она — словно с уважением. Но в её интонации сквозила тонкая женская настороженность, обёрнутая в шёлк вежливости.