Любовь в облаках (ЛП)

Глава 18. Я — такая красавица

Мин И невинно захлопала ресницами, в голосе звенела наигранная наивность:

— Наложница уже принадлежит господину, неужели теперь, в самый разгар пира, ей ещё позволено вернуться домой повидаться с роднёй?

— Ты всегда найдёшь способ, — с нежностью проговорил он, проводя ладонью по её щеке. — Старая тётушка Сюнь и впрямь давно не бывала в Главном поместье. Если всё пройдёт гладко, я позволю вам поехать вместе.

Мин И уловила что-то неладное — её ноздри дрогнули.

В пире, устроенном в кругу членов императорского рода, чужим сановникам места не было. Цзи Боцзай тем более не должен там появляться. Тогда зачем ей туда идти? Более того, он ещё и обещает награду — разрешение на поездку в поместье. Значит, дело тут не простое, а поручение — важное.

Увидев, как в её взгляде мелькнула настороженность, Цзи Боцзай с усмешкой разгладил её волосы у виска:

— Во всём ты хороша, И`эр, вот только уж слишком умна.

Мин И прикусила губу:

— …Аба-ба-ба…

Она глупая. Совсем глупая. Хочет просто остаться дома и спать целыми днями.

Он ласково провёл рукой по её изящной, как струна, спине:

— Я подготовлю тебе самые красивые платья. Они тебе понравятся. Сразу после пира пошлю за тобой повозку. Тебе ничего не придётся делать.

Неужели всё действительно так просто?

Мин И с подозрением взглянула на него, чуть нахмурилась, колеблясь.

Цзи Боцзай усмехнулся с ленцой:

— Пяти золотых слитков хватит в придачу?

— Господин, а когда именно наложница должна отправиться в путь? Только домой навестить родню, или стоит сначала пройтись по пиршеству? — в её голосе зазвенело рвение, словно кошка замахала пушистым хвостом.

Он тихо рассмеялся, в его взгляде мерцала насмешливая ласка:

— Раз уж И`эр желает поглядеть на великосветскую суету — разве я могу мешать?

Всё ясно. Всё по доброй воле. Это она захотела повидать родню. Это она сама пожелала пройтись по пиршеству.

Мин И кивнула, тут же вскочила, полная энтузиазма.

Цзи Боцзай обожал в ней именно это — сообразительность и понимание с полуслова. Ни уговоров, ни лишних слов.

Но поскольку на дворе уже темнело, он не стал перегружать слуг. Дождавшись, пока она выбрала себе наряды и украшения, да ещё и написала письмо с просьбой о визите домой, он просто поднял её на руки и уложил обратно в постель, под балдахин.

Мин И хмурилась с обидой.

Другим девушкам стоит лишь немного пофыркать — и всё, сладкая жизнь. А ей, видите ли, нужно и капризничать, и работать за двоих. Неужели только потому, что она и красива, и мила, и вызывает такую пронзительную нежность?

Впрочем, надо признать, с таким телом, как у Цзи Боцзая, грех жаловаться. Узкая, крепкая талия, податливая сила, ловкие, уверенные движения — каждый его толчок был точен, как удар по струнному луку, вызывая в ней отклик вплоть до самых глубин. Если бы платить за такого мужчину, сумма вышла бы немаленькая. Так что, пожалуй, она вовсе не в убытке.

А сам господин Цзи, в этот момент полностью поглощённый тем, как выгибается под ним её тело, и не догадывался, что его уже мысленно оценили. В его взгляде застыло восхищение: кожа под ладонями была как отполированный нефрит — гладкая, упругая, манящая. Он не сдержался, наклонился и горячо прошептал в изгиб её шеи:

— Будь осторожна. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

Он обожал женщин без единого изъяна, как идеальную фарфоровую чашу — тонкую, изящную, совершенную. Стоит появиться царапине — и волшебство исчезает.

Не хочешь, чтобы я пострадала? — Мин И едва не фыркнула. — Так не гони меня в пекло. То приказ даёт, то нежность наигрывает — слова у него все сладкие, как мёд с ядом.

Но вслух она лишь мягко засмеялась, подставляя ему губы:

— Наложница всё понимает, господин.

Пальцы его ласкали её спину, скользили по талии, задевая самые чувствительные точки, а она, словно обожжённая, дрожала в его объятиях. Их тела двигались в изысканном, томительном ритме, как две волны, сливающиеся в едином приливе. В этот краткий, пьянящий миг Цзи Боцзай почти поверил, что мог бы так и прожить — держа её в своих объятиях, в её жаре, в её шелковистой плоти — вечно.

Но лёгкий сквозняк, проскользнувший под балдахин, остудил разгорячённую иллюзию, унося её прочь, как ночной дым.

Женщин в Поднебесной — тысячи и тысячи, но ни одна не может оставаться неизменной, всегда одинаково желанной. Он знал это. Всё, что ему было нужно, — лишь удерживать её рядом, пока она ему мила. Мысль — слишком легка, а жизнь — слишком долга.

На рассвете старая тётушка Сюнь бесшумно приподняла балдахин над ложем.

Цзи Боцзая уже не было — он ушёл ещё до света. Мин И всё ещё дремала: её длинные, чёрные, как воронье крыло, волосы рассыпались по подушке, стекали по краю ложа. Прикрытые веками финиковые глаза чуть приоткрылись — в их полусне ещё плавала ленивая сладость. Белоснежное запястье лениво потянулось и нащупало край одежды тётушки Сюнь, зацепившись, как ребёнок. Шёлковый рукав соскользнул до локтя, обнажая гладкую, трепещущую кожу.

— Дай мне ещё одну палочку благовоний доспать… — прошептала она томным, сонным голосом, капризно уткнувшись лицом в подушку.

Старая тётушка покачала головой, пряча улыбку:

— Сегодня вам нужно примерить и подогнать платье, ещё подать письмо с просьбой о визите в главный двор. Нельзя терять ни времени.

Мин И простонала в ответ — два сонных, капризных вздоха, перекатилась на спину, под шумом одеяла обнажая округлость бёдер. Ещё чуть-чуть — и долгую ночь страсти с Цзи Боцзаем можно было бы считать утренним наваждением. Но тело не лгало — всё в ней ещё горело: следы на коже, сладкая ломота в пояснице, пронзительная пустота внутри.

С усилием поднявшись, она зевнула и поплелась умываться и одеваться.

Стоило ей бросить взгляд на наряды, что приготовил для неё Цзи Боцзай, как вся сонливость слетела, будто и не было.

Юбка из сияющего снежного шёлка с вышивкой в цвете мулян-цин — тот редкий, благородный оттенок синевы, что простолюдины себе позволить не могли. Материя — мягкая, как облако, холодная, как первый снег. А вышивка… такая тонкая, такая затейливая, словно игла вела её по велению самой богини шёлка. Взгляд замирал, дыхание перехватывало.

Она пискнула от восторга и тут же начала снимать ночную рубашку. Обнажённая, как в утреннем свете, она шагнула к наряду, пока служанки бросались помогать, а тётушка Сюнь только качала головой, глядя, как её барышня не знает стыда, разгуливая нагишом, сияя телом, будто сама весна явилась в обличии женщины.

Платье плотно облегало талию, подчёркивая изгибы, широкие рукава струились лёгкой дымкой — Мин И обернулась перед бронзовым зеркалом, и её губы расплылись в довольной улыбке:

— У господина вкус отменный. И глаз, и рука на редкость точны.

Тётушка Сюнь тоже не могла не признать — выглядела барышня великолепно. Мин И вообще умела носить одежду: надень на неё хоть самое скромное платье — и оно заиграет, задышит, словно шилось по заказу.

Тётушка аккуратно уложила ей волосы в высокую причёску, сама Мин И тем временем тонкой кистью накладывала макияж: тени ложились на веки дымчато-розовым шелком, тонкие дуги бровей — чёткие, изящные, как взмах крыла. Она вывела лёгкую линию по краю глаз, добавила штрих у висков. Промежуток между ночью и готовностью занял не меньше часа, но результат стоил каждого вздоха — белизна кожи сияла, губы цвели, как персиковый бутон, глаза мерцали хитрым огнём, а лицо… Лицо было таким, что любой, взглянув, точно споткнулся бы о её красоту.

Мин И, глядя на отражение, блаженно подперла щёки ладонями и, чуть наклонив голову, проворковала:

— Вот же везучее зеркало — каждый день любуется такой красавицей, как я.

Тётушка Сюнь только открыла рот, чтобы похвалить, но тут же поперхнулась — такая самоуверенность не укладывалась у неё в голове:

— Девушка, тебе бы хоть немного скромности…

— Но здесь же только вы и я, тётушка. Для кого мне притворяться скромной? — жеманно пропела Мин И, игриво подмигнув. — А что, я не права? С такой внешностью грех не любоваться. Если бы я была серой мышкой — думаете, господин повёл бы меня за собой?

В словах её была правда. Если бы не это лицо — с такой дерзкой болтливостью Цзи Боцзай, возможно, давно бы выставил её за дверь. А теперь… теперь терпел, и даже любовался.

— Внутренний двор мне давно чужой, — сказала Мин И, передавая тётушке Сюнь письмо. — Там у меня только одна настоящая подруга осталась — зовут её Чжантай. Девушка она слабая, а потому и полюбилась одному из начальников внутренней палаты. Я хочу навестить её, а повод уважительный, должны разрешить. Только, тётушка, пусть наши люди не идут по обычному пути. Дай немного серебра — и передай письмо через кого-то из евнухов. Так надёжнее.

Цзи Боцзай хотел остаться в тени, поэтому использование его влияния исключалось. А обычные визиты к родне вообще могли состояться только по инициативе внутреннего двора, никак не по воле извне. Старая тётушка полагала, что Мин И столкнётся с трудностями, даже подготовила для неё запасной путь, думая, что той придётся долго ломать голову.

Но не тут-то было. У девчонки уже всё было продумано.

Тётушка с сомнением покачала головой, приняла письмо и отправилась всё устроить, как она велела.

А уже к полудню пришёл ответ из внутреннего двора.

— Начальник внутренней палаты лично приказал: девушка может вернуться навестить родню. Отправление — сегодня ночью.

Мин И довольно кивнула, но уже в следующий миг с драматическим выражением на лице схватила тётушку Сюнь за руки:

— Пока я уеду, вы уж смотрите в оба за господином. Пусть никакая мелкая лисичка не закрутит ему голову!

Тётушка Сюнь сдержанно рассмеялась, покачивая головой:

— Хорошо-хорошо, непременно буду глаз да глаз…

Хоть она и имела определённые заслуги перед господином, но, в конце концов, оставалась лишь слугой — что она могла поделать, если он и вправду захочет другую? И всё же, глядя на то, как Мин И всерьёз тревожится, как капризничает с детским выражением лица, ей вдруг стало невероятно тепло. Такая — живая, настоящая, трепетная — как её не пожалеть?

С такой девчонкой рядом — господин, если не совсем без сердца, разве взглянет на кого-то другого?

Цзи Боцзай тем временем устроился в саду — облокотившись на колени служанки, лениво перебирал чёрно-белые камни у доски вэйцы. Только опустил очередную фишку — как вдруг чихнул.

— У тебя простуда ещё не прошла? — с насмешкой заметил Янь Сяо, сидевший, напротив.

Цзи Боцзай махнул рукой, взял у служанки поднесённый платок и пробормотал с удивлением:

— Да я и не простужался вовсе…

— А вот и зря, — вздохнул Янь Сяо, поддразнивая. — Лучше б ты действительно был с насморком, чем спутал видевшую кровь кудзу с беззаботной травой уюцао.

Видевшая кровь кудзу — ядовитое, пылающее растение, не ведающее пощады. Беззаботная трава — лёгкое, безвредное, мимолётное. Он намекал — иронично, но в самую точку.

Беззаботная трава уюцао — редкий яд, доступный только во дворце. А вот видевшая кровь кудзу — почти то же самое по виду, но куда доступнее: её можно найти в любой уличной аптеке.

Цзи Боцзай опустил взгляд, голос его прозвучал спокойно:

— Не разглядел. Моя вина.

— Хорошо хоть ты — это ты, — покачал головой Янь Сяо. — На месте кого-то другого уже давно был бы в списках подозреваемых у Чжао — сыпаня. С таким «промахом» его ничто не остановило бы.

Он говорил, как близкий друг, но в голосе слышалась тревога.

— А теперь, выходит, дело окончательно зашло в тупик. Следов нет, зацепок нет… Ты поосторожней. Наследник из рода Ян — горячая голова, обязательно полезет к тебе с претензиями.

— Пустое, — небрежно отозвался Цзи Боцзай. — Его юношеская энергия «юань» мне не интересна.

Юань — внутренняя энергия, что пробуждается в особых техниках. Но для Цзи Боцзая такие всполохи юношеской силы были не более чем ветер в камышах.

— Да, ты прав, — Янь Сяо усмехнулся, но в глазах у него промелькнула тень. — Из всех, кто когда-либо заслуживал твоего внимания, был разве что тот отпрыск из рода Мин — из Чаояна. Вот это был человек…

Он вздохнул:

— Жаль только, куда он теперь пропал — никто не знает.