Продана (СИ)

Глава 10. Милана

Я вижу, как глаза Алекс снова загораются от ненависти, вижу, как в уголках её глаз скапливаются слёзы, я сжимаю её руку под столом, придавая ей ту уверенность и поддержку, которой совсем не чувствую в себе. Но я старше, значит, должна контролировать ситуацию, хоть внутри всё горит от боли и ненависти. Наконец, она берёт себя снова в руки и мы продолжаем поглощать наш завтрак, каждая в своих мыслях.

В помещение снова входит прислуга и тихо произносит:

— Мистер Лисовских, для вас и ваших дочерей передан подарок, лично в руки… — говорит она дрожащим, жалким голосом, всеми силами стараясь не смотреть на отца.

Он вскидывает на неё взгляд, явно озадачен внезапным её появлением.

— Какой ещё подарок? — его голос хлёсткий, низкий, угрожающий.

Он не любил никаких неожиданностей, а этот подарок явно выбил его из колеи.

— Ладно, — наконец вздыхает он, после небольшой паузы. Подозрительность явно уступила любопытству. — Заноси свой подарок.

И неспешно, пытаясь даже не дышать, заходят слуги с деревянными коробками, они тихо подходят сзади и ставят по коробке. Передо мной, перед Алекс и отцом, и так же неспешно выходят.

Тяжёлые, тёмные ящики из морёного дуба, украшенные какой-то витиеватой резьбой, от которой веет холодом и опасностью. Никаких опознавательных знаков, никаких намёков на отправителя. Только мрачная тайна, запечатанная в дереве.

Отец первым нарушает звенящую тишину.

— Что за чертовщина? Кто это прислал? — его голос полон раздражения, но в нем проскальзывают нотки беспокойства.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. Обычно, подарки отцу приносили с помпой, с уважением, как подношения царю. А тут — тайно, словно боясь быть замеченными. Что-то здесь не так. Очень даже не так!

Алекс, нахмурившись, смотрит на свой ящик. Она, как и я, чувствует исходящую от него угрозу. Но, в отличие от меня, её любопытство берет верх над осторожностью. Она тянется к крышке, но я останавливаю её, кладя свою руку поверх её.

— Не трогай, — шепчу я ей. — Вдруг там бомба? Или что-то ещё хуже?

Отец усмехается.

— Не смешите меня, девочки. Никто не посмеет прислать мне бомбу. Они слишком дорожат своей жизнью.

Но в его голосе нет уверенности. Я знаю его слишком хорошо. Он напуган.

Нарушая собственные предостережения, я хватаю свою коробку и со всей силы встряхиваю её. Внутри что-то есть, нечто тяжёлое и, судя по глухому стуку, твёрдое. Пытаюсь уловить больше деталей, понять, что там может быть, но тут мой взгляд замечает одну вещь.

От этого движения на дне коробки появляется кровь… Тёмная, густая, она просачивается сквозь щели, впитываясь в белоснежную скатерть изысканной вышивки. Одна капля падает мне на джинсы. Я вздрагиваю, не отводя взгляда от этого жуткого зрелища.

В голове вспыхивает единственная, парализующая мысль, вытесняющая всё остальное:

«Дэйв… Боже мой… что-то случилось с Дэйвом?».

Не раздумывая, я хватаю со стола нож для масла и начинаю отковыривать крышку деревянной коробки. Алекс неотрывно следит за моими движениями, не в силах пошевелиться. Кажется, она замерла, превратилась в статую, а я даже не смотрю в сторону отца. Время растягивается до бесконечности, каждая секунда кажется вечностью. Наконец, я побеждаю — крышка с треском отлетает в сторону, открывая содержимое.

А внутри… внутри человеческая рука. Обрубленная, окровавленная, с неестественно белой кожей и… рыжими волосами. Волосы кажутся знакомыми, почти родными. К горлу подступает ком, желудок скручивается в тугой, болезненный узел. Алекс смотрит на мой ящик, и на её лице написан неподдельный, первобытный ужас.

«Неужели… это Дэйв? Только не Дэйв…»

Сознание просто вопит от боли и бессилия. Единственное, что я могу выдавить из себя в этот момент — хриплое, едва слышное:

— Дэйв…

Но… что-то не так. Присмотревшись внимательнее, я замечаю мелкие, но от этого не менее жуткие детали. Волосы на руке словно окрашены, неестественно яркие, словно кто-то специально пытался подобрать тон к нашим с Алекс рыжим волосам. И кожа… кожа тоже выглядит странно, её будто пытались высветлить, подбелить. В ней больше нет жизни. Будто кто-то просто отрезал руку от живого человека и покрасил её в наш цвет. Не в силах больше сдерживаться, я вскакиваю со стула и падаю на пол. Меня рвёт. Безудержно.

Содержимое моего желудка извергается на пол, а во рту стоит ужасный, кислый привкус, в голове — хаос. Я не могу дышать, не могу думать. В глазах темнеет. Я чувствую, как меня трясёт крупная дрожь, как холодеют руки и ноги. Мне кажется, что я умираю.

Задыхаясь от тошноты и ужаса, я слышу, как отец и сестра открывают свои коробки. Время замирает, ощущаю давящую тишину, прерываемую лишь сбившимся дыханием.

Затем раздаётся голос отца, как хрип из преисподней:

— Давид…

В его голосе — дикий, первобытный ужас, за которым скрывается нечто большее. Дэйв, его единственный наследник, единственный, кому он был готов передать всё своё дело, свою империю. Для него смерть Дэйва — это смерть его династии, крах всех планов. Он всегда был расчётливым и холодным, «Братва» для него — превыше всего, но Дэйв был тем, кто должен был унаследовать его власть. Нас с Алекс он ни во что не ставил, мы — лишь глупые бабы, вещи, которыми он владеет. Поэтому смерть сына — не просто удар, это сокрушительный удар по его самолюбию и надеждам.

Собрав остатки сил, я кое-как поднимаюсь на ноги, избавляя желудок от содержимого, которое так и не успело стать завтраком. Вытирая рот тыльной стороной ладони, смотрю на Алекс и отца.

Отец — белый как полотно, вцепился в столешницу побелевшими пальцами. В его коробке — человеческая нога, также неумело выкрашенная, как я успела заметить. Кто-то явно пытался сымитировать рыжий цвет волос Дэйва.

Сестра, кажется, вот-вот впадёт в истерику. Слёзы безудержно льются по её лицу, её трясёт, грудь вздымается с неровными, судорожными вздохами. Рядом с ней — открытая коробка, и там тоже рука — рука с такими же подкрашенными волосами.

Собрав волю в кулак, наконец, удаётся хоть немного взять себя в руки.

— Это фальшивка… — хриплю я, и голос кажется чужим, будто принадлежит не мне. — Эти волосы выкрашены. Кто-то пытается нас запугать!

Я чувствую, что должна хоть как-то поддержать их, найти рациональное объяснение этому кошмару. В глубине души цепляюсь за крошечную надежду, что Дэйв жив. Кто-то играет с нами в жестокую игру, и нам нужно понять кто и зачем. Мои слова, кажется, немного приводят в чувство сестру, её всхлипы становятся тише. Отец же по-прежнему не двигается, как окаменевший.

Внезапный звонок телефона отца, как выстрел, оглушает и вырывает его из состояния ступора. Он смотрит на экран, словно не веря своим глазам.

— Неизвестный номер, — тихо шепчет он, но его голос врезается в сознание, как нож с зазубринами.

Отец берет трубку, и я вижу, как его руки дрожат, а на лбу выступает испарина. Он включает громкую связь. В трубке раздаётся треск статики… и странная, удушающая тишина, от которой давит в висках и холодеет кровь.

Наконец, странный, зловещий голос раздаётся на всю комнату. Голос низкий, хриплый, обволакивающий, но искажённый, словно пропущенный через фильтр, делающий его ещё более жутким.

— Понравился мой подарок? — в голосе сквозит такая ненависть и злоба, что леденят кровь. — Это только начало… части верных псов твоего сына собраны в этих коробках. Другие части я отправлю следом…

Отец хватается за стол, лицо его багровеет от гнева и бессилия. Он с трудом держится на ногах.

— Кто ты? — наконец выдавливает он из себя.

— Это не важно… это только часть того, что я хочу для тебя приготовить…

— Что тебе нужно? — перебивает отец. — Деньги, связи… скажи, я отдам любые деньги!

Я неотрывно слежу за отцом, наблюдая, как его словно скручивает от боли и ужаса. У него с трудом получается сохранять вертикальное положение.

Перевожу взгляд на Алекс. Она застыла, явно озадаченная и растерянная, вся её импульсивность, весь её гнев испарились. Я снова вижу перед собой маленькую девочку, напуганную до смерти, и что самое страшное, я знаю, что во мне просыпается такая же девочка, поглощенная страхом.

— Первое моё условие, — чеканит голос из трубки, зловещий, давящий, проникающий в самое нутро, — ты отправишь своих дочерей на знаменитый аукцион невест, в мафиозных кругах, естественно. Там их купит любой… это моё первое условие…

— Что? — отец явно озадачен, не верящий в происходящее. — Но они уже обещаны…

— Это твои проблемы, — констатирует голос.

Боже… этот человек на том конце трубки ничем не лучше моего отца. Что ему нужно?

— Ты отправишь их обеих на аукцион, а дальше… дальше ты получишь инструкции…

— Мой сын жив? — хрипит отец, каждое слово вырывается из него с трудом.

— Пока да… но чем быстрее ты поторопишься отправить своих дочерей на аукцион, тем быстрее ты получишь своего сына обратно…

Звонок обрывается.

В комнате повисает тягостная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием отца. Взгляд его мечется по комнате, словно он ищет выход из этого кошмара. Он смотрит на нас, на Алекс и меня, и я вижу в его глазах неприкрытый ужас, а ещё… что-то похожее на растерянность. Словно всё его могущество, вся его власть вмиг рассыпались в прах.

Алекс подходит ко мне и крепко обнимает. В её объятии я чувствую отчаянную потребность в поддержке, в защите, которой мы обе так лишены. Я отвечаю на объятие, пытаясь передать хоть толику уверенности, хотя сама едва держусь на ногах.

— Что нам делать? — шепчет Алекс, её голос дрожит от страха.

— Я не знаю, Алекс, — шепчу я в ответ, прижимаясь к ней всем телом.

Меня трясёт, и я чувствую ответную дрожь в её теле. Наша общая паника осязаема, как густой туман. Вижу, как отец кому-то звонит, его лицо уже перекошено яростью.

— Немедленно узнайте, кто только что звонил, геолокацию, имя ублюдка, всё-всё, любая мелочь, я жду эту информацию немедленно!

Он сбрасывает трубку, и снова тишина, оглушительная и давящая.

Я не помню, сколько времени прошло. Вечность? Я всё ещё обнимала Алекс, а отец мерил шагами столовую-гостиную, как загнанный зверь. Он метался туда-сюда, его шаги отдавались гулким эхом в моих ушах. Его глаза метали молнии, в их голубизне была такая ненависть, такая неподдельная ярость, что мы боялись даже дышать. В них читалось предвкушение мести, беспощадной и жестокой, но и страх. Страх потерять контроль, страх оказаться бессильным.

Наконец-то раздался звонок. Отец резко останавливается, как будто его ударило током.

— Чего так долго? — от его резкого голоса нас обеих передёргивает. Он дышит прерывисто, грудь часто вздымается. — Что? Несколько суток, или больше… вы издеваетесь? — Его голос становится всё громче и злее, кажется, он вот-вот взорвётся.

Отец подходит к столу и цепляется за край, будто пытаясь удержаться в реальности, будто ещё немного и он сорвётся в бездну безумия.

— Когда проходит ближайший аукцион невест? — холодно произносит он, пытаясь держать эмоции в узде. Это был лёд, обжигающий и смертоносный.

Я чувствую, как Алекс напрягается от этих слов, как её тело каменеет. Она сжалась в моих объятиях, словно пытаясь стать невидимой.

— Завтра? Подготовить дочерей! Срочно… они участвуют. Отправь заявку, мне неважно, как ты это будешь делать, каким, блядь, способом, ты понял меня? Немедленно, сука! Немедленно!

Он бросает трубку и смотрит на нас холодно, отстранённо. В его взгляде нет ни капли сочувствия, ни тени сожаления. Мы с Алекс — его инструмент, дочери шлюхи и всего лишь женщины, женщины, которых можно продать кому и когда хочешь. Словно мы не люди вовсе, мы его собственность, его вещи, которые можно передать из рук в руки. Вещи, которые вдруг оказались для него полезны. Это был приговор, прозвучавший без всяких сантиментов.

— Вы завтра будете выставлены на торгах, — голос отца ровный и бесчувственный. — Мне плевать, хотите вы этого или нет, но Давида я верну!