Продана (СИ)

Глава 42. Милана

Солнце заливает внутренний дворик виллы, тепло обволакивает кожу, нежное, как прикосновения Кассиана. Середина июня в Нью-Йорке — это сказка, зелень пышная, цветы благоухают, а вокруг — каменные стены, дающие ощущение уюта и защищенности. Но даже здесь, в этом оазисе спокойствия, я не могу сбежать от мыслей о нем.

Сейчас я сижу на плетёном кресле, напротив меня — маленькая Кэлли. Ей всего пять, но в её коньячных глазах, точно таких же, как у её отца, плещется недетская серьёзность. Мы играем в шахматы. Естественно, по упрощённым правилам, но Кэлли относится к процессу со всей ответственностью.

Она хмурится, подперев пухлую щёчку маленькой ручкой, и смотрит на доску. Маленькие губки поджаты в задумчивости.

— Куда же ты пойдёшь на этот раз, юный стратег? — спрашиваю я, усмехаясь.

— Я думаю… — тянет она, сдвигая брови ещё сильнее. — Немножко терпения!

Я не выдерживаю и тихонько смеюсь. Но тут же осекаюсь, когда Кэлли бросает на меня осуждающий взгляд. Точь-в-точь как Кассиан, когда я говорю что-то не то. Господи, даже ребёнок умеет заставить меня покраснеть!

И вот тут-то меня и пронзает. Воспоминания. Его губы на моей коже, его руки, сжимающие мои бёдра, те жаркие моменты, последние несколько недель, — как наркотик, от которого невозможно отказаться. Мгновенно между ног становится мокро, я чувствую, как учащается пульс, а щёки горят румянцем.

Чёртова бледность, всегда подводила меня, как и сейчас!

Кэлли замечает моё смущение.

— Милана, тебе жарко?

Её прямой, невинный взгляд прожигает меня насквозь.

— Немного… да, летом… всё-таки жарко, — отвечаю я каким-то странным, сиплым голосом.

Какая же я лгунья! Конечно, жарко, но не от погоды. Меня опаляет его огонь. Я не могу игнорировать то, что Кассиан делает с моим телом, с моей душой. Дьявол. Красивый, сильный, и чертовски соблазнительный. Он забирает меня всю, без остатка. И я позволяю ему это…

— Я буду ходить конем! — провозглашает Кэлли, прерывая мои мучительные размышления.

И пока она делает свой ход, я украдкой вытираю вспотевшие ладони о юбку. Нужно прийти в себя. Нужно оставаться в реальности. Я играю в шахматы с пятилетней девочкой, а не отдаюсь сладостным воспоминаниям в объятиях самого опасного мужчины в моей жизни.

Но, чёрт возьми, как же мне хочется сейчас оказаться именно там…

«Господи… о чём ты только думаешь? В кого ты превратилась?» — шепчет мне внутренний голос, но его слабые отголоски едва слышны на фоне воспоминаний, захлёстывающих с головой.

Отчаянные попытки напомнить себе, что мы с ним враги, что Кассиан купил меня как скотину, что он ненавидел меня… Они рассыпаются в прах, стоит ему только дотронуться.

А что происходит дальше…

Я же сама прошу его трахать меня, сама хватаю его, как последняя шлюха. И этот дьявол, этот чёртов Кассиан, вполне доволен тем, что посадил меня на свою иглу. Только игла эта, в его случае, — его твёрдый член.

— Твой ход, — провозглашает Кэлли, и я моргаю несколько раз, пытаясь вернуться в реальность.

Кассиан ушёл сегодня рано утром, практически ночью, оставив меня с ощущением, будто он всё ещё физически присутствует внутри меня. Слишком реально, слишком чувственно. Он трахал меня перед уходом, будто растягивая удовольствие. Мерзкое ощущение принадлежности к нему не покидает. Кассиан делает всё, чтобы я так себя чувствовала. И я сопротивляюсь ему… или нет? Кажется… я даже перестала искать лазейки для побега.

Кассиан обещал найти мою сестру, и я ловлю себя на мысли, что действительно верю ему и... жду его. Жду каждый вечер, чтобы он снова подхватил меня, снова бросил меня на кровать, трахал бесконечно, пока мои стоны не превратятся в хрипы. Ненавижу его!

По крайней мере… пытаюсь ненавидеть, но это становится всё сложнее. Особенно после того, как последние несколько дней он постоянно просит меня стать его… полностью, выйти за него.

Я не хочу давать согласие так просто… пусть пострадает, почувствует, что такое настоящая беспомощность. Правда, до сих пор не понимаю, зачем ему это нужно? Он трахал меня, не заботясь о моем согласии, и вдруг… к алтарю я должна пойти добровольно?

Странный мужчина. Загадочный и непредсказуемый. Напоминаю себе, что он мафиози, а они все не в себе.

«Как и мой отец», — шепчет внутренний голос, но я тут же отбрасываю эти мысли прочь. Он, пожалуй, худший из мужчин.

Снова перевожу взгляд на шахматную доску. Кэлли внимательно следит за мной, ожидая моего хода. Внезапно в голове рождается дерзкий план.

Я хитро улыбаюсь, двигаю ферзя…

— Шах и мат!

Кэлли смотрит на меня в полном недоумении, не веря, что проиграла. Её маленькие губы приоткрыты, коньячные глаза широко распахнуты. Я не могу сдержать смех.

— Ты что, выиграла? — произносит она, и я вижу, что для неё это, похоже, полнейший шок.

— Как видишь, — отвечаю я, пожимая плечами.

Ну а что? Нужно быть готовым к суровой жизни, мало ли где ещё можно проиграть?

— А ты что, никогда не проигрывала раньше? — усмехаюсь я, ставя фигуры на шахматную доску, чтобы начать новую игру.

— Нет… папа всё время проигрывает… это вообще… — я вижу, как она задыхается от возмущения, и на коже проступает румянец, гневный.

Да, она просто копия своего отца, и что самое интересное, Кассиан, похоже, балует дочь слишком сильно, почти боготворит её настолько, что эта маленькая чертовка чувствует себя здесь богиней.

— Нужно уметь проигрывать достойно! — заключаю я, и Кэлли явно не разделяет мои взгляды, но всё же берёт себя в руки и откидывается на кресло, явно в надежде выиграть новую игру.

Не могу сдержать улыбки.

— Кто тебя научил играть в шахматы? — спрашиваю я, замечая, как она делает новый ход ладьёй с максимальным сосредоточением на лице.

— Папа… меня научил папа… — отвечает она, и в её взгляде уже нет того высокомерного недовольства, а только лукавый блеск.

— Вот как? Неужели у него на это хватает времени? — удивляюсь я себе, почему меня так интересует этот вопрос? Почему я вообще спрашиваю о нём, о его жизни, о том, как он относится к своей дочери?

Мне должно быть максимально плевать, но я не могу не задать этот вопрос. Этот мужчина манит меня против собственной воли, и, к сожалению, когда мы оказываемся вместе, разговоры — последнее, что приходит нам в голову.

Снова заливаюсь краской, пытаясь унять мелкую дрожь в коленях.

— У папы не очень много времени, — говорит Кэлли, — но для меня он всегда его находит.

Я киваю, принимая её ответ. Не знаю, почему, но эта информация успокаивает.

— А как же твоя мать? Она приходит к тебе? — выпаливаю я, прежде чем успеваю себя остановить.

Тишина повисает в воздухе, густая и давящая. Кэлли становится грустной, взгляд её коньячных глаз тускнеет. Не стоило мне этого спрашивать. Я ощущаю себя последней идиоткой, ковыряющей старые раны.

Я опускаю взгляд на доску и, почти не глядя, двигаю коня. Рука дрожит.

Кэлли делает ответный ход слоном и бьёт мою фигуру. Я поднимаю взгляд и вижу — в её глазах больше нет той грусти, словно и не было. Маленькая актриса!

— Моя очередь, — заявляет она, и я моментально ставлю пешку куда-то, тоже не глядя, ожидая, что она скажет дальше.

Кэлли делает очередной ход и снова бьёт мою фигуру.

— После того, как родители развелись, мама приходит не так часто, — говорит она каким-то отстранённым тоном, — и чем больше времени проходит, тем реже она меня посещает. Словно… меня не существует… — Она разражённо фыркает.

Я снова делаю ход, на этот раз бью её коня. Кэлли смотрит на меня.

— А у твоего папы были женщины после твоей мамы? — тут же прикусываю язык, ругая себя за чрезмерное любопытство.

Да что со мной не так?

Кэлли откидывается на кресле, потирая подбородок, словно вспоминая что-то, а я чувствую, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ощущения кажутся паршивыми.

Какое мне к чёрту дело, с кем трахается этот ублюдок?

Но от мысли, что он целует кого-то, так же, как меня, прикасается к кому-то так же, как ко мне, и его дьявольски идеальный член вонзается в кого-то, в какую-то суку, меня переполняет такое странное чувство, что хочется найти эту стерву и выцарапать ей глаза, а потом… потом отрезать Кассиану член, чтобы не пихал его туда, куда не нужно.

С этими мрачными мыслями я продолжаю смотреть на неё.

— Ну… папа иногда гулял с какими-то тётями, — начинает она, словно это самое обыденное дело на свете. — С последней, с Джулией, он гулял до… тебя.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. До меня... ужасно звучит.

— Он с ней оставался, не часто, конечно, но мне никто не разрешал к ним присоединятся, когда они были вместе, — добавляет она, невинно хлопая ресницами.

— Вот как? — произношу я с напускной иронией, стараясь скрыть кипящую внутри ярость.

Кэлли хитро улыбается.

— Слава богу, они больше не дружат. Она была какая-то странная.

— Чем же странная? — не удерживаюсь я от вопроса.

— Ну… она же служанка, понимаешь? Постоянно избегала меня, и папа относился к ней как-то сдержанно, словно не хотел с ней дружить, — Кэлли пожимает плечами. Затем она хитро прищуривается и добавляет: — А на тебя папа смотрит совсем иначе. Так странно…

Кэлли задумчиво смотрит на меня. У меня всё внутри обрывается: откуда у этого ребёнка такой проницательный взгляд?

— Папа смотрит на тебя как-то… голодно. Никогда не видела, чтобы он так смотрел на кого-то.

Она пожимает плечами, затем округляет глаза и выпаливает с детской непосредственностью:

— Папа что… обижает тебя?

— С чего ты взяла, малышка? — не могу сдержать улыбки, хотя внутри всё сжимается от дурного предчувствия.

Этот ребёнок с каждым днём покоряет меня всё больше и больше. Ей всего пять, а она уже такая проницательная, с этими своими коньячными глазами, которые смотрят на мир с такой детской мудростью, что иногда мне кажется, будто она видит мир насквозь.

Кэлли хмурится, её маленькие бровки сходятся в забавную складочку, и она наклоняется ближе, словно делится самой большой тайной на свете.

— Ты только не говори никому, хорошо? — шепчет она полушёпотом, её голосок дрожит от важности момента, а в глазах загораются золотистые искорки, как солнечные блики на осенних листьях.

Этот цвет… он так напоминает мне его глаза. Кассиана. Как бы я ни старалась избегать мыслей о нём, отрицать то, что между нами происходит, но стоит закрыть глаза, и я вижу только его.

Его взгляд, пронизывающий до костей, и слова, которые он шепчет мне каждый раз:

— Смотри на меня! — рычит он, входя в меня всё глубже, быстрее, интенсивнее, пока весь мир не замирает, оставляя только его одного.

— Смотри на меня, пока я трахаю тебя, ты видишь… насколько ты моя, чувствуешь это?

Его глаза, тёмные, голодные, не дают мне отвести взгляд, заглядывают в самую душу, и я тону в них, крича от удовольствия, которое разрывает меня на части.

Я резко встряхиваю головой, отгоняя воспоминания, чтобы сосредоточиться на Кэлли. Что же такого секретного она хочет мне рассказать, что шепчет, как заговорщица?

Её маленькое личико светлеет, и она быстро выпаливает, не отрывая от меня глаз:

— Я слышала, как ты кричала… позавчера...

Я столбенею на мгновение, не в силах пошевелиться. Ком застревает в горле, сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Позавчера… да, это было, в его комнате, когда он прижал меня к стене, а потом к постели, и я не смогла сдержаться. Как он и обещал, стоит нам только оказаться вместе, и я теряю контроль — кричу, стону, отдаюсь полностью. Но не от боли, нет, от чистого, всепоглощающего наслаждения, которое он дарит мне, несмотря на всю эту ненависть, что кипит между нами.

Беря себя в руки, я пытаюсь выдавить улыбку и отвечаю, стараясь звучать убедительно:

— Правда? Что-то я такого не помню…

Какая же я лгунья, чёрт возьми! Я прекрасно всё помню — каждый толчок, каждый шёпот, каждую секунду, когда он заставлял меня забывать обо всём.

Но что сказать на это ребёнку? Как объяснить пятилетней девочке, что её папа — это вихрь, который сметает все барьеры?

Кэлли, однако, не сдаётся. Её глаза вспыхивают гневом, маленькие кулачки сжимаются, и она метает в меня настоящие молнии, как крошечная фурия.

— Да нет же! — восклицает она, её голосок звенит от негодования, с той самой детской непосредственностью, которая разит наповал. — Я сама слышала позавчера, как ты кричала, да так громко, что мне показалось, будто тебя там избивают! Ты думаешь, я оглохла, что ли? Или я такая глупая, что не понимаю, когда кто-то в беде?

Я чувствую, как румянец заливает щёки, и опускаю взгляд на шахматную доску, где наши фигуры стоят в беспорядке — я давно потеряла счёт ходам.

Её слова висят в воздухе, тяжёлые и невинные одновременно, и я не знаю, смеяться мне или плакать. Эта малышка, с её длинными ресницами и серьёзным выражением лица, только что поставила меня в тупик одним своим детским выводом.

— Кэлли, солнышко, — бормочу я, пытаясь собраться с мыслями и взять её маленькую ручку в свою, чтобы успокоить. — Никто меня не обижает, обещаю. Это… это была просто игра. Взрослая игра, понимаешь? Твой папа… он... он никогда не сделает мне больно.

Но внутри меня буря. Откуда у пятилетней девчушки такая интуиция?

Она смотрит на меня с подозрением, но потом её личико смягчается, и она кивает, словно принимает мои слова на веру.

— Ладно, — говорит она, возвращаясь к доске и двигая своего ферзя с видом победительницы. — Но если что, ты мне скажи, и я папе устрою! Я его заставлю извиниться.

Боже мой, как же неловко!

Кровь с новой силой приливает к щекам, а Кэлли продолжает смотреть на меня своими огромными, коньячными глазами, что хочется закрыть глаза.

Пятилетний суд, иначе и не назвать.

— А как ты могла услышать что-то за дверью папиной комнаты? — выпаливаю я, стараясь придать голосу строгость, хотя внутри всё дрожит.

Не хватало ещё, чтобы мои — ладно, наши — встречи с Кассианом превратились в бесплатное представление для Кэлли.

Спальня Кассиана находится в отдельном крыле виллы, это значит, что Кэлли обманула нянь, сбежала, чтобы подслушать!

Она закусывает губу, избегая моего взгляда.

— Ну… я просто спряталась от наставницы… — начинает она тихо, а потом поднимает глаза и выдаёт самое невинное выражение, на которое только способна.

Хитрая бестия, наверняка решила проследить за нами, узнать, почему мы так много времени проводим вместе.

Я терпеливо жду, и она, чувствуя мой пристальный взгляд, продолжает оправдываться.

— В общем, я спряталась, а она оказалась какой-то медлительной. Я воспользовалась этим… Мне стало интересно, что между вами происходит, ну, понимаешь? — Она делает паузу, словно собираясь с духом. — Ты мне кажешься очень красивой и милой, и ты подходишь папе. Вы так хорошо смотритесь вместе, что я забеспокоилась, не обижает ли он тебя чем-то… Чем вы вообще занимаетесь? Ну, вот так я и оказалось возле его спальни и услышала твои крики. Правда, Джанна заметила меня через несколько минут, но я успела немножечко подслушать.

Боже… Да я покраснела до кончиков ушей. Но что меня удивляет больше, чем любопытство маленькой девочки — это то, что она считает, что я "подхожу папе".

— Ты думаешь, что я подхожу твоему папе? — спрашиваю, чувствуя, как смущение понемногу отступает, а любопытство берет верх.

— Конечно, подходишь! — выпаливает она так искренне, что у меня перехватывает дыхание. — А ты не видишь, разве? Мне кажется, только слепой этого не заметит.

Я непроизвольно стону и зарываюсь пальцами в волосы, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Словно в сговоре, его дочь, его сестра, да и сам Кассиан с этими его… как бы это помягче сказать… "предложениями руки и сердца".

Ага, руки и сердца, скорее "пистолета и члена", и от этого мой мозг плавится, словно шоколад на солнце. Они выбивают из меня всё сопротивление.

И в кого я превращаюсь? Какая я, к чёрту, лиса? Скорее, побитая собака.

— Ты не переживай так, — успокаивает меня Кэлли, совершенно не представляя, какая буря бушует у меня внутри. — Папа гуляет только с тобой, так что, думаю, он сам понимает, как ты ему подходишь!

«Не переживай», — легко сказать. Если бы на кону не стояло моё сердце, моя душа… переживать было бы действительно не о чем.

Но Кассиан — это наркотик, смертельный и желанный, и я никак не могу оторваться от него.

Кэлли вдруг прищуривается, словно вспомнив что-то важное.

— А знаешь, что я ещё видела? — её взгляд становится заговорщическим, с ноткой какой-то недоуменной брезгливости.

Интересно, что ещё этот маленький шпион успела подсмотреть? В животе всё сжимается от дурных предчувствий.

— И что же? — произношу я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё кипит.

Кэлли оживляется, да так, что аж вскакивает с кресла. Смотрю ошарашенно на её глаза, они просто горят.

И что же она, твою мать, видела?

— Представляешь, я видела Энрико с Джулией, буквально вчера…

Энрико… Век бы его не встречать, особенно после нашей последней встречи, когда эти двое вцепились друг другу в глотки, как разъярённые волки. Когда этот ублюдок пытался изнасиловать меня, единственное, что хотелось сделать — кастрировать его. Окончательно и безоговорочно. И плевать, что он брат Кассиана.

Кэлли взмахивает руками, пытаясь изобразить что-то, и на её лице появляется странное выражение.

— Представляешь? Джулия кричала… — она кривит рот, явно не понимая, как объяснить, что именно она слышала. — Прямо как ты. Только Энрико… он как будто дрыгался. Как будто у него припадок!

Кэлли принимается дёргаться и махать руками, пытаясь изобразить брата Кассиана, и на миг мне кажется, что я сейчас расхохочусь.

— Было очень смешно, — продолжает она, стараясь сохранить серьёзное выражение лица, но её глаза выдают веселье. — Мне вообще показалось, что ему плохо. И да, меня опять заметили, когда я спряталась подслушать. Сабрина поймала меня в коридоре, но я успела кое-что увидеть. — Она делает паузу. — Энрико корчился, а Джулия кричала!

Стараюсь не засмеяться, но уголки губ предательски дёргаются вверх и из груди вырываются хрипы, как у раненого животного.

Боже, Кэлли, лучше бы ты ничего не видела! Но картина, которую она рисует, настолько абсурдна, что сдержать смех просто невозможно.

— Так папа тоже так дёргается? — в её взгляде я вижу ещё больше веселья, но в нём и полно любопытства.

Она смышлёная, и дважды два сложить ей не составляет труда, чтобы понять, что то, что происходит между мной и Кассианом в спальне, чем-то напоминает то, что она видела между Джулией и Энрико.

— Он… мы… — начинаю я, чтобы хоть что-то объяснить, если это вообще возможно. Нужно как-то выпутаться из этой нелепой ситуации, но слова застревают в горле.

И вдруг, откуда не возьмись, появляется Элли.

Ну слава богу! Самая большая заноза в этом доме, и моя спасительница.

— Так у кого там эпилепсия? — посмеивается она, наблюдая за нами с любопытством.

Кажется, она застала нас в самый "подходящий" момент.