Продана (СИ)

Глава 20. Кассиан

Ярость закипает во мне с такой силой, что сдавливает горло. Необузданная, первобытная ненависть, которая должна уничтожить её, испепелить дотла.

Я с силой отдёргиваю руку, и Милана шатается от неожиданности. В её глазах мелькает испуг, но тут же гаснет, сменяясь этой показной покорностью.

В моей голове роятся проклятия, одно страшнее другого, но ни одно из них не срывается с губ. Не сейчас. Не здесь. Я не позволю этой сучке увидеть мою слабость, узнать, как сильно она меня задела. Лицо — каменная маска безразличия.

Милана опускается передо мной на колени. Этот жест… унизительный, жалкий… должен был доставить мне удовольствие. Но вместо этого я чувствую лишь отвращение. К ней, к себе, ко всей этой ситуации, которая выходит из-под контроля.

«Как же я ненавижу это всё, её, всю её семью, весь этот грёбанный мир, который заставил меня чувствовать то, что я не должен к ней чувствовать!» — эти слова проносятся в моей голове отравляя само моё существование.

Она мне противна. Противна, отвратительна, уродлива, ничтожна, как и её шлюха-мать.

Едкие слова рвутся наружу, полные горечи и ненависти, но я сдерживаю их. Я не покажу ей своей боли. Я не дам ей этой власти.

— Решила пойти по стопам своей матери-шлюхи? — произношу я ледяным тоном, и фальшивая улыбка трогает мои губы.

Вижу, как она смотрит на меня снизу вверх, и на мгновение в её глазах отражается такая ненависть и презрение, что это вызывает во мне ответную волну ярости. Ненависть — на ненависть. Так держать, сука! Покажи себя, покажи свою истинную натуру!

Но она быстро берет себя в руки, скрывая свои истинные чувства под маской покорности. Самоконтролирующая сука. Мне хочется сорвать с неё эту маску, увидеть её настоящую, сломленную и униженную. Но я знаю, что это лишь даст ей то, чего она хочет — мою реакцию.

«Покажи своё истинное лицо… покажи его, блядь!» — мысленно кричу я на неё, но внешне остаюсь абсолютно спокойным. Мой взгляд, уверен, сейчас обжигает её.

— Я не буду трахать тебя! — произношу я таким тоном, что она вздрагивает, и кажется, выдыхает, словно испытывая облегчение. Чёрт! Это меня задевает. — Ты мне противна… ничего не чувствую… — вру я, глядя ей прямо в глаза, надеясь, что хоть частица правды в моих словах отравит её.

Она остается там, у моих ног, на коленях, склоняет голову. Сейчас, когда она не пытается сопротивляться, не смотрит на меня с вызовом, я почти чувствую жалость. Почти. Я только наблюдаю за тем, как её кудрявые рыжие волосы блестят в свете этой камеры пыток. Хочется схватить её за волосы, намотать на кулак и… что дальше? Трахнуть её? Разорвать её изнутри? Что, блядь?

Но я стискиваю зубы, чтобы не поддаться соблазну. Если я трону её… боюсь… я стану ненасытен. Она сломает меня пополам, впитает в себя всю мою ненависть, все мои слабости, всю мою тьму и использует её против меня. Нет, нельзя!

— Ложь! — резкий выкрик Дэйва пронзает тишину. Я вскидываю голову, испепеляя его взглядом. Даже скованный цепями, избитый, он сохраняет остатки своей жалкой гордости. Попытка выдать желаемое за действительное? Или же он, на самом деле, видит меня насквозь?

Милана вздрагивает, но не поворачивается. Она даже не смотрит в его сторону. Она остается у моих ног, покорная и… ожидающая. Этот взгляд загнанной лани, полный безысходности, вызывает во мне странную смесь жалости и отвращения. Она играет свою роль до конца, эта проклятая актриса.

— Ты, ублюдок, хочешь мою сестру… но только тронь её… я скормлю твой член собакам, — рычит он, сплёвывая кровь на грязный кафель. Его слова — жалкая попытка угрозы, жалкая попытка защитить то, что он считает своим.

— Только тронь Милану хоть пальцем!

В камере на мгновение повисает мёртвая тишина. Я смотрю на него с презрением и насмешкой. Он указывает мне, кого трогать, а кого нет? Он действительно думает, что имеет здесь хоть какую-то власть? Милана — моя. И только я решаю, кто к ней прикоснётся, и как. Эта мысль опаляет меня огнём, разжигая похоть и ярость с новой силой. Это — вызов. Прямое объявление войны.

Я приседаю на корточки прямо перед Миланой, она вздрагивает, и тут же впивается в меня взглядом своих небесно-голубых глаз. Она пытается сохранять невозмутимость, не выдать ни единой эмоции, но я вижу, чувствую её волнение, воздух между нами искрится от напряжения. И эта полная, безупречная грудь с соблазнительными розовыми сосками… мой взгляд приковывается к ней. Я просто обязан её попробовать, обязан вкусить то, что так соблазнительно попало в мои руки.

— Ты слышала? — шепчу я ей, приближая своё лицо всё ближе к её лицу. Она инстинктивно отодвигается, падает, опираясь на локти, пытаясь сохранить хоть какое-то расстояние между нами. Но я не отступаю, наоборот, нависаю сверху, опираясь на вытянутые руки вдоль её тела, почти придавливаю её сверху собой, лишая возможности сбежать.

— Слышала, что он сказал? Нельзя трогать… — На моём лице расцветает язвительная, ехидная усмешка, отражающая всю гамму моих противоречивых желаний.

— Как не потрогать то… что само просится в мои руки? — шепчу я ей прямо в губы, почти касаясь их своими.

Моя рука, словно повинуясь древним инстинктам, тянется к её груди, накрывая одну из мягких полушарий. Я чувствую, как её кожа обжигает мои ладони своим теплом, как её сердце колотится под моими пальцами.

С губ Миланы вырывается тихий, почти неслышный стон, и этот звук разжигает огонь внутри меня. Похоть, тёмная, необузданная, охватывает меня целиком, лишая разума и воли. Я опускаю голову и вот уже, жадно вбираю её сосок в рот. Я сосу его, кусаю, дразню языком, чувствуя, как Милана вздрагивает подо мной, как её тело отзывается на каждое моё прикосновение.

Но чёрт, этого мне мало! Желание полностью поглощает меня, я теряю контроль над собой. Я сдавливаю её грудь сильнее, отчего из её горла вырывается уже более громкий, болезненный стон. И этот звук, вместо того чтобы остановить меня, только подстёгивает мою жажду.

Я чувствую её податливость под собой, ощущаю, как её тело дрожит в унисон с моим. Все границы стираются, и остаётся лишь первобытное желание обладать ею. Проклятия Дэйва доносятся издалека, как назойливый шум, неспособный заглушить бурю, разыгравшуюся внутри меня. Каждое её движение, каждый вздох лишь подливают масла в огонь моей похоти.

В этот момент я готов разорвать её прямо здесь, на холодном кафельном полу этой проклятой камеры. Плевать на место, на время, на последствия. Я бы трахнул её где угодно, хоть посреди Таймс-сквер, под прицелами миллиарда камер. Потому что я хочу. Неистово, безумно, до боли в костях.

Мои поцелуи становятся дикими и жадными, я как хищник, набросившийся на свою добычу. Я пожираю её кожу, не насыщаясь. Кусаю нежную шею, оставляя багровые следы, болезненные отметины — напоминания о моем праве на неё. Метки, доказывающие, кому она принадлежит. Вторая грудь — такая же упругая, такая же соблазнительная — подвергается той же участи. Кусаю, сминаю, пью её кожу до последней капли.

Она вздрагивает, из её горла вырывается тихий стон, полный боли и… удовольствия? Меня бросает в дрожь от осознания того, что я способен вызывать в ней такие противоречивые чувства.

— Кассиан… прошу… только не здесь! — шепчет она, стараясь вырваться из моей хватки. В её голосе слышны отчаяние и мольба, но я глух к её просьбам. Я не слышу ничего, кроме зова своей похоти.

Она хнычет, но я продолжаю оставлять на её теле свои знаки. Отчаянно вздрагивает, когда я снова кусаю её за сосок, причиняя ей боль, смешанную с наслаждением. И эта двойственность, этот коктейль боли и удовольствия, сводит меня с ума. Мне нравится. Чёрт возьми, как же мне это всё нравится! Смешивать муку и блаженство, контролировать её чувства, видеть, как она теряет контроль над собой в моих руках. Это пьянит меня, как самый изысканный яд.

Я замираю, нависая над ней. Влажный воздух камеры обжигает мои лёгкие. Хочу ли я её? Чёрт, да! Безумно, отчаянно. Но я вижу не только желанное тело, но и… слабость. Её собственную, и мою будущую. Эта связь... если я позволю ей укрепиться, станет моей погибелью. Я сломаюсь, и тогда месть за отца превратится в больную пародию, фарс на костях прошлого.

Я должен идти до конца. Даже сквозь эту чёртову похоть.

Волна ярости и ненависти захлёстывает меня. Ненависть к ней? К себе? К той ситуации, в которой мы оказались?

«Что, блядь, со мной происходит?» — мысленно рычу я про себя, и резко отстраняюсь.

Я вскакиваю на ноги как ошпаренный, и Милана, ошарашенная, остаётся лежать на холодном полу. Я даже не смотрю в её сторону.

Мой взгляд сталкивается со взглядом Дэйва. В его глазах плещется ненависть. Лютая, животная, испепеляющая.

— Теперь видишь? — мой голос полон презрения, как и я сам. — Я могу трахнуть твою сестру хоть посреди Таймс-сквер, и ты не сможешь мне помешать…

Его голубые глаза горят яростным огнём.

— Ты заплатишь… за всё… — говорит он с трудом, словно каждое слово вырывается из глотки вместе с кровью.

Я лишь усмехаюсь и в последний раз бросаю мимолётный взгляд на Милану:

— Одевайся!

Она с трудом поднимается на дрожащих ногах, инстинктивно прикрывая свою аппетитную грудь. В её глазах на мгновение промелькает смятение, гнев, даже ненависть, но она быстро берёт себя в руки, снова натягивая маску покорной овечки. Меня тошнит от этого лицемерия, но я не подаю виду.

Ослабляю цепи, и Дэйв, лишенный поддержки, падает на пол как подкошенный. Это не для неё и не для него. Мне нужен он живым. Мне нужна его боль, его отчаяние, его сломленная воля. Поэтому я делаю это только для себя.

В глазах Миланы мелькает что-то похожее на… надежду?

Я в один шаг оказываюсь возле неё, хватая её за руку с такой силой, что уверен, на нежной коже останутся синяки. Но она терпит, не произнося ни звука.

— Я это делаю не для тебя… — наклоняюсь я ближе к её уху и шиплю, обжигая её кожу горячим дыханием. — Не думай… что я какой-то герой, рыцарь или просто добряк. Я это делаю для того, чтобы твой брат здесь не сгнил. Он мне ещё нужен!

Она едва заметно кивает головой, но я вижу, как её тело напрягается. Пусть не думает, что эти поцелуи что-то изменили между нами. Мы — враги. Точка.

Я нетерпеливо жду, пока она одевается, облокотившись о дверной косяк. Невольно… снова скольжу взглядом по её телу, запоминая каждый изгиб, каждую деталь. Взгляд Дэйва, полный братской защиты, кажется, готов меня испепелить на месте, но мне плевать. Если не могу её трахнуть, то хотя бы смотреть. Единственное мимолётное удовольствие, которое я краду, не рискуя потерять контроль.

Наконец, она одевается в эту чёрную форму горничной, самую унылую, какую только смогли найти в моей вилле. Невольно думаю, что без одежды ей было бы лучше, но тут же одёргиваю себя. Хватит! Она — инструмент, а не объект вожделения.

— Пошли! — короткий приказ, и мы покидаем камеру, оставляя Дэйва за стальной дверью.