Продана (СИ)

Глава 32. Кассиан

Я отрываюсь от неё и смотрю на это лицо, пытаясь впитать каждую чёрточку, каждую линию, каждый изгиб. Время словно замирает, и в этом застывшем моменте я вижу всё: нежность, упрямство, страсть, ярость — целый калейдоскоп эмоций, отражающихся в этих голубых глазах. Что со мной происходит? Эта чертовка въелась в кровь, пустила корни глубоко внутри, и я… не хочу от этого избавляться. Я понимаю, что должен. Разум кричит о последствиях, о вражде, о невозможной пропасти между нами. Но сердце… оно хочет другого. Оно тянется к ней, как мотылёк к пламени, даже зная, что сгорит.

Бросаю последний взгляд на розу, одиноко лежащую на тумбочке. Завтра придется принести ей ещё одну… если я снова не кончу, думая о ней. Это какое-то проклятье. Даже проблемы с синдикатом, с этой чёртовой пристанью, с поставками оружия — всё это меркнет и отступает на второй план перед навязчивыми мыслями о ней. Она слишком желанна, эта маленькая лисичка.

Ухожу. Мне нужно уйти, чтобы просто не видеть её, не слышать её запах, не ощущать её вкус, который всё ещё чувствуется на языке. Она меня тоже ненавидит… или, по крайней мере, пытается убедить себя в этом. Но я вижу, как она меня хочет. Это влечение взаимно, хоть она и отчаянно пытается сопротивляться. Эти попытки слишком слабые, будто какие-то… отчаянные.

Или мне просто хочется так думать и я выдаю желаемое за действительное?

— Роза… без шипов?!

В последний момент я оборачиваюсь, держа руку на ручке двери, и вижу её. Она сидит на кровати, ноги поджала под себя, скрывая пышную грудь, прямо как маленький испуганный ребёнок. Кудрявые волосы растрепались, частично скрывая её плечи, ключицы. Роза уже лежит на её кровати, как предвестник новой встречи. Бросаю взгляд на окно… уже почти утро. Рассвет окрашивает комнату в мягкие оранжевые тона, и я даже могу разглядеть эти милые веснушки, рассыпанные по всему её телу. Её кожа будто горит в смущении, а рыжие волосы кажутся слишком яркими, словно объятые пламенем.

«Что же в ней такого идеального… что?» — задаю вопрос себе я, но понимаю, что это всего лишь жалкая попытка принизить её привлекательность в моих глазах, хоть как-то оправдать свою одержимость. Она кажется слишком нереальной… какой-то… невозможной.

Я усмехаюсь.

— А что тебя смущает, лисёнок? Я не хотел, чтобы ты поранилась. Можно сказать... забочусь о тебе!

Не могу сдержаться от ехидной улыбки. Эта игра — часть нашей странной, извращённой связи.

— Ты серьёзно сейчас? — её голос повышается на тон, и эти голубые глаза… да они бы заморозили меня, не иначе. Но я любуюсь, мне это нравится. Она прекрасна даже в гневе. — Ты сам поранил меня этими шипами, а теперь… не хочешь, чтобы я поранилась? Ты чёртов лицемерный индюк!

Последнее она почти выкрикивает, от чего её тело вздрагивает, и я невольно вижу, как часть полушарий показывается наружу. Она слишком соблазнительная. Невольно сглатываю больше слюны, чувствуя, как во мне просыпается голод. Готов наброситься на неё в ту же секунду, перекинуть на спину и утонуть в её теплом, податливом теле. Но я ничего не предпринимаю, удивляясь своей выдержке.

— Отдыхай! — отвечаю я, потупив взгляд. Я не могу позволить ей видеть то, что происходит внутри меня. — Тебе нужно набраться сил!

И выхожу, слыша её проклятия за спиной. Меня продолжает это забавлять. Эта бешеная энергия, направленная на меня, лишь подпитывает моё влечение.

Для чего ей нужно набраться сил? Неужели я… собираюсь трахнуть дочь своего врага? Невозможно. Но невозможно и дальше ходить вокруг да около неё… уверять себя в том, что ненавижу её, когда это только частичная правда. Я и вправду ненавижу всё, что представляет собой Милана… её семью, её положение... её происхождение. Но я её также сильно хочу, просто до боли. До зубовного скрежета. И ни о чём другом не могу думать.

«Может стоит… отпустить это всё, перестать бороться и просто… позволить себе эту слабость?»

С этими мыслями я захожу в кабинет и облокачиваюсь спиной к двери, стараясь унять бешеное сердцебиение. Одно её присутствие, один взгляд заставляет меня хотеть её, будто я мальчишка в пубертате. Проклятье! Я же взрослый мужчина, капо, чёрт возьми! А она превращает меня в какого-то похотливого идиота. Нужно взять себя в руки, пока это безумие не поглотило меня целиком. Или… может быть, уже поздно?

Резко направляюсь к окну, словно бегу от самого себя. За стеклом раскинулся сад, утопающий в предрассветных красках. Розы — повсюду, благоухающие, величественные, сплетающиеся в живую изгородь, будто стена, скрывающая от посторонних глаз мои самые тёмные секреты. Оранжевые блики восходящего солнца танцуют на лепестках, делая сад ещё ярче, почти нереальным.

В нем всегда было что-то болезненное, что-то, что заставляло скрежетать зубами от ярости. Почему я не уничтожил его после смерти отца? Почему оставил эту оранжерею воспоминаний о человеке, которого у меня отняли, об отце Миланы, который собственноручно вырвал его из моей жизни?

В семнадцать лет было не до этого. Не до роз и сада, что он так любил. В семнадцать лет я тонул в крови и дерьме, выполняя грязные поручения Дона, доказывая, что достоин носить титул капо, что имею право на месть и на то, чтобы вообще называться сыном своего отца. Доказывал своим потом и кровью каждому члену этого долбанного конгломерата, что он не зря ставил на меня. Тогда я жил только этим, и сад был последним, о чём я думал.

Провожу рукой по волосам, чувствуя, как душевное истощение с каждой минутой наваливается на меня с новой силой. Образ дочери всплывает в голове.

Пять лет — совсем малышка, а жизнь уже заставляет смотреть волком. Ей нужна нормальная мать, нормальная семья. Не Сильвия, эта самовлюблённая стерва, которая интересуется только своим отражением в зеркале и толщиной своего кошелька. Неужели связь с Миланой станет началом конца? Как я смогу жениться, произвести на свет наследника, будь он неладен, если моя голова забита лишь одной девушкой? Девушкой, которая должна была быть никем, пешкой в моей игре, но она становится всем… и в этом вся проблема.

Почему я не запер её в темнице рядом с братом? Почему ограничился жалким шантажом? Почему не лишил жизни, как обычно поступаю с теми, кого считаю своими врагами?

Вздыхаю.

— Я слишком мягкий с ней… с ними всеми, чертовски мягкий… — выдыхаю, чувствуя себя паршиво как никогда.

Беру дорогую сигару из хьюмидора, подношу к ней огонь зажигалки. Первый затяг, второй… Лёгкие обжигает горечь, но она приятная, отрезвляющая — хоть на мгновение.

Дым, как тонкий занавес, окутывает меня, создавая иллюзию укрытия от собственных мыслей. Закрываю глаза, пытаясь отгородиться от терзаний, но они лишь усиливаются. Милана… она везде, в каждой мысли, в каждом вздохе.

Я одержим ею, и это пугает меня до чёртиков.

Стою у окна, и сад дразнит своей красотой, напоминая о человеке, которого мне так и не удалось уберечь. Ярость клокочет внутри, но я сдерживаю её, как сдерживаю и тягу к этой рыжей чертовке. Милана… одно её имя — как заклинание, ломающее мою волю. Нужно сосредоточиться, взять себя в руки. Иначе я потеряю всё.

Резкий звонок телефона вырывает меня из раздумий. Не глядя на экран, хватаю трубку со стола. Я знаю, кто это. Дон. Последние недели только и разговоров, что о проклятой пристани, о сорванных поставках оружия. Без неё синдикат задохнётся, а вместе с ним и я.

— Слушаю, — произношу сухо, стараясь, чтобы в моем голосе не прозвучало и тени раздражения.

— Рад слышать, Кассиан, — тянет Дон. Даже через динамик чувствую его хищную ухмылку. — У нас есть новости по пристани. Мы узнали, кому она принадлежит.

Я резко отрываюсь от окна, облокачиваясь на стол, словно подкошенные ноги нуждаются в дополнительной опоре. Всем сердцем желаю, чтобы то, о чём я думал, не оказалось правдой. Все ниточки вели к Лисовских, но я отгонял эту мысль. Это было бы слишком… разрушительно.

— Кому? — выдавливаю, чувствуя, как во рту пересыхает.

— Лисовских. Он присвоил себе пристань, — чеканит Дон, и слова словно ударяют меня под дых.

— Проклятье! — рычу сквозь зубы, сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.

— Ты понимаешь, что это значит, Кассиан? — Дон выжидает, наслаждаясь моей реакцией.

Чувствую, как земля уходит из-под ног. Годы, потраченные на выстраивание империи, на месть за отца… Всё рушится к чертям из-за какой-то девчонки и её проклятого семейства. Все люди Дона — лишь винтики в отлаженном механизме, работающие на благо синдиката. Сейчас я один из этих винтиков, и у меня нет права на личную вендетту.

— А как же моя месть? — вырывается у меня почти жалобно. Мерзко признавать свою слабость, но я на грани.

— Какая месть, когда на кону тысячи жизней и не одного капо?

Делаю глубокую затяжку сигарой, стараясь собраться с мыслями. Адреналин бурлит в крови, смешиваясь с отчаянием.

— И как ты представляешь "подружиться" с её братом, если я его запер в темнице? Каким, блядь, образом?

Чёрт! Что делать со всем этим дерьмом? Просто убить их мерзкого отца и таким образом положить конец мести? Но оставшиеся Лисовских… будут пытаться уничтожить меня. И я, чёрт возьми, понимаю их.

— Ну, я не знаю, что ты будешь делать, Кассиан. Шантажом ли, другими методами, но эта пристань должна стать нашей. Любой ценой!

— Я понял, — сухо отвечаю, чувствуя себя загнанным в угол зверем.

— А как же "Бродяга"? Ты думаешь, он откажется от пристани? Это же пристань его приёмного папаши…

Дон тихо смеётся в трубку. Через несколько секунд он отвечает:

— С "Бродягой" мы разберёмся позже… он, конечно, скользкий и мерзкий тип… но всё-таки его возможно уничтожить!

Я задумываюсь.

— Ты уже знаешь, что случилось с сестрой Миланы? — спрашиваю, понимая, что Дон наверняка в курсе всех событий.

— Конечно, и я крайне разочарован!

Делаю ещё одну затяжку, ощущая горечь табака.

— Я думаю, что она в лапах "Бродяги"! — наконец отвечаю, складывая все звенья цепи. "Бродяге" нужна пристань, и если Дэвид — единственный наследник Лисовских, то он пойдёт на всё, чтобы добиться желаемого.

— Вот и выяснишь! — коротко отрезает Дон. — И ещё, Кассиан, насчёт твоей Миланы… — говорит он таким голосом, что у меня мурашки бегут по коже.

Милана… Одно это имя, произнесённое им, ввергает меня в иррациональную ярость. Чувствую, что готов сорваться с цепи, если он ещё хоть раз произнесёт её имя таким приторным тоном.

— Что Милана?! — выплёвываю в трубку слишком резко, и даже собственный тон режет мне слух.

— Не горячись, Кассиан… Я просто хотел удостовериться… Когда она попала к тебе, она ещё не была беременна? Или… даже так… она попала к тебе нетронутой, девственницей, совсем ещё девчонкой?

Кровь отливает от лица. Нет, Дон не получит её! Она моя по праву. Я так решил, я этого хочу. И плевать на месть, на эту проклятую пристань, на синдикат, на всё остальное. Она — моя. Эта мысль прочно засела в голове, словно шип, который невозможно вытащить.

— Она тронута… максимально тронута! Я трахаю её, как одержимый, — вырывается у меня хрипло.

Это ложь, грязная, отвратительная ложь, но я не могу отдать её Дону. Не позволю ему даже прикоснуться к ней мысленно.

На другом конце провода повисает тишина на несколько долгих, мучительных секунд, а затем Дон начинает тихо посмеиваться, явно удивленный моим внезапным порывом.

Чувствую, как напряжение нарастает между нами.

— Говоришь так, будто она для тебя значит больше, чем просто средство для мести…

— Она просто моя. Я заявил на неё права. И точка!

Снова тишина, давящая, зловещая. Дон явно обдумывает, как можно использовать каждого из нас в своих целях, в том числе и Милану.

— Ладно… Оставь её себе… Но я жду вторую сестру. Она должна попасть к нам как можно скорее! Это в твоих интересах, Кассиан… И если мне покажется, что твои методы слишком… недейственные, то я пересмотрю своё отношение к твоей Милане. Поверь, ты не захочешь этого.

Его тон — прямая угроза. Меня переполняет гнев. За Милану я готов убить, разорвать глотку любому, кто посмеет к ней прикоснуться.

— Не втягивай её в это, — цежу сквозь зубы, — мы найдём сестру… И, чёрт возьми, эта пристань будет нашей!

— Хорошо, Кассиан. Я надеюсь на твою верность.

Дон обрывает связь, оставляя меня наедине с клокочущей яростью и отчаянием. Слова его звучат как приговор. Верность. Он ждёт от меня верности. Но кому я должен быть верен? Что мне важнее — месть, синдикат, или эта рыжая чертовка, укравшая мою душу?

Бросаю телефон на стол, чувствуя, как дрожат руки. Проклятье! Дон заставляет меня делать выбор, но я не знаю, как поступить. Нужно сохранить Милану, вернуть пристань, угодить Дону. Как это возможно? Как я могу разорваться на части и выполнить всё?

Подхожу к окну. Предрассветный сад кажется сейчас особенно мрачным и зловещим. Розы — алеют, словно окровавленные, напоминая о той крови, что пролилась, и ещё прольётся. Милана… Она — как эта роза, прекрасная и опасная. Она ранит меня своими шипами, но я не могу от неё оторваться. Я тону в ней, как в омуте, и не знаю, смогу ли когда-нибудь выбраться.