Продана (СИ)

Глава 19. Кассиан

Я смотрю сверху вниз на Милану, словно на маленькую сломленную птичку. Нет, не птичку… Эта рыжая копна кудрявых волос, эти льдистые, голубые глаза — настоящая лисица, маленькая и хитрая, пытающаяся выжить в моем волчьем логове. И меня охватывает жуткое, тёмное удовлетворение. Её покорность, её полная зависимость от меня — вот что мне нужно было. Чтобы даже не смела пискнуть, чтобы не помышляла ни о какой лазейке для побега. Только полная, безраздельная покорность, безоговорочная.

Она стоит передо мной на коленях, и меня захлёстывает не просто удовлетворение, а тёмное, всепоглощающее чувство от её полной капитуляции, от сознания, что она — моя собственность. Она смотрит на меня своими огромными, полными отчаяния глазами, как на Бога. Да, чёрт возьми, я твой грёбаный бог. Смотри на меня, смотри на того, кому ты принадлежишь. В этих глазах столько отчаяния, что на мгновение что-то в моей душе… трескается. Я отгоняю все мысли, давлю в себе эту слабость. Я не должен поддаваться чувствам. Она — дочь моего врага, всего лишь инструмент моей мести. А весь этот фарс нужен был лишь для того, чтобы уничтожить любые её попытки сопротивления. Только полная, безоговорочная покорность. Вот что мне нужно. И никак иначе.

Я отрываю её руки от своих брюк, но она цепляется за меня так, будто во мне — всё её спасение. Словно я не её палач, а рыцарь из сказки. Нет, детка! Я обещал стать твоим самым большим кошмаром, и я им стану. Я уже твой кошмар.

Медленной, небрежной походкой я подхожу к пресловутому шкафчику. Обрабатываю нож антисептиком и кладу на место. Словно это не орудие пыток, а обычный кухонный аксессуар. Спиной чувствую тяжёлое дыхание Миланы, ощущаю каждой клеточкой своего тела её напряжение. Она — грёбанное наваждение. Я не должен забывать, кто она такая и кто я. Меня до безумия терзает любопытство, на что она готова пойти в своём унижении, на что она пойдёт ради спасения своих близких. Часть моей души хочет остановить этот фарс, сказать «хватит». Но какая-то тёмная, неведомая сила тянет меня посмотреть на неё сломленную, униженную, полностью в моей власти. И чертовски сложно противиться этому желанию.

Я поворачиваюсь к ней, и вижу, как эта маленькая, хитрая лисичка застыла передо мной. В её глазах плещется такая решимость, словно она предлагает мне нечто бесценное, а не просто девственное, юное тело. Тело, которое меня абсолютно не должно волновать. Но оно волнует. Чёрт возьми, оно меня чертовски волнует. Лёгкая усмешка трогает мои губы, но я молчу. Я намеренно жду. Жду, когда эта лисица сделает свой первый шаг, когда она осознает всю степень своего отчаяния.

Она шепчет, едва слышно:

— Дэйв, закрой глаза… не смотри!

Забавно. Как будто это что-то изменит. Я продолжаю наблюдать. Она начинает расстегивать свою черную, безликую униформу, которую я ей оставил. Парадокс, но даже в этой бесцветности она продолжает казаться самым ярким пятном в моем доме. А эти рыжие волосы, эти ледяные глаза… ненавижу. Всё это грёбаное колдовство ненавижу. Хочу, чтобы в этих глазах было столько боли, сколько и… наслаждения.

Тёмное, вязкое чувство жестокости и похоти охватывает меня с головой. Ненавижу её только за то, что посмела затронуть меня, смела пробраться под кожу, сломать мою броню. И за это… за это хочется забраться под её кожу, чтобы она чувствовала то же, что и я. Причинить боль, уничтожить, сломить, сделать всё, чтобы она никогда больше не смогла оставаться собой, чтобы она помнила, чья она. Она будет ползать у моих ног и умолять!

Но другая часть меня хочет смешать эти два яда: боль… и похоть. Превратить её страдания в наслаждение, а моё удовлетворение — в её муку. Я схожу с ума. На грани безумия. И она… продолжает раздеваться. Медленно, мучительно, давая мне время насладиться каждым её движением, каждой секундой её унижения. Это игра, и я не собираюсь проигрывать.

Я стою, как каменный истукан, наблюдая за её мучительным унижением. Руки её дрожат так, словно она держит в них огонь, который вот-вот обожжёт до костей. Грудь вздымается часто-часто, словно пойманная в клетку птица бьётся о прутья, жаждет свободы, но знает, что ей не вырваться. Даже в этой бесформенной чёрной униформе её изгибы кричат о женственности, о жизни, о том, что я пытаюсь в ней уничтожить. Она как маяк во тьме, и я не могу отвести взгляд. Ненавижу. Ненавижу эту белую, алебастровую кожу, усыпанную едва заметными веснушками. Ненавижу за то, что она так красива. Ненавижу за то, что эта красота вообще смеет трогать меня.

Плечи оголяются первыми. Хрупкие на вид, но я вижу, как под кожей проступают очертания мышц.

«Тренированная…» — усмехаюсь про себя, но усмешка выходит горькой.

В нашем мире беззащитность равносильна смерти. Интересно, на что она способна? Какие навыки прячутся за этой ангельской внешностью? Любопытство жжёт изнутри, но я держусь. Не подаю виду. Должен оставаться хладнокровным, как лёд.

И вот уже показывается полная грудь, обтянутая кружевным лифчиком. Обычным, ничем не примечательным. Но на ней он кажется произведением искусства. Моё дыхание сбивается. Запрещаю себе реагировать, подавляю желание схватить её, прижать к себе, сорвать эту тряпку. Эрекция становится болезненной, просто нестерпимой. Стискиваю зубы до боли в челюсти, взгляд прикован к ней. Жду. Сколько ещё? Как далеко она готова зайти в своём самопожертвовании? Время словно замирает. Есть только она и я. В этом проклятом, холодном доме, в этом кошмаре, созданном моими собственными руками. Больше никого. Только она и я, в этом переплетении ненависти и похоти, в игре, где не может быть победителя.

Она стоит передо мной почти обнажённая, и я чувствую, как плотина внутри меня даёт трещину. Я вижу каждый бугорок, каждый изгиб её тела, и ненавижу свою реакцию. Ненавижу, что она имеет надо мной такую власть, пусть даже это власть жертвы над палачом.

Чувствую, как пульс участился, словно я — мальчишка-подросток, впервые увидевший женскую наготу. Но это не просто нагота. В её глазах — вызов и мольба, страх и решимость. Адская смесь, опьяняющая меня больше, чем самый дорогой коньяк.

Она опускает униформу к ногам, и я вижу бедра. Полные, округлые, идеально очерченные под тонкой тканью кружевных трусиков. Слюна скапливается в горле, я сглатываю с трудом. Кажется, она пробуждает во мне что-то дикое, первобытное. Секс… это так банально. У меня нет проблем с сексом. В моем распоряжении каждая из работниц на нашей вилле. Каждая хочет заполучить меня, украсть моё сердце. Глупышки, пытающиеся украсть то, чего нет. Так почему к этой девушке просыпается такая дикая, необузданная похоть? Это не просто похоть, это что-то большее. Я не понимаю.

Но я не могу оторвать глаз от её фигуры, прохожусь мысленным взглядом сверху вниз, задерживаясь на каждом изгибе. Кажется, у неё по всему телу веснушки. Маленькие точки, рассыпанные по алебастровой коже, как золотая пыль. Это… экзотично. Чертовски экзотично. Она не похожа ни на одну из итальянок, но она и не итальянка. Напоминаю себе в который раз, что она — дочь русской шлюхи, русского ублюдка, а значит — дочь врага. Звучит как мантра, как попытка вернуть себя в реальность.

Но ничего не могу с собой поделать. Меня тянет к ней с неуловимой силой. Просто… будто против собственной воли.

В голове возникает мысль:

«Может поменять сестёр? Может отправить Милану к Джордано, а у него забрать Алекс?»

Бредовая мысль. Что-то внутри меня противится ей. С её сестрой… я не справлюсь, в том смысле, что, скорее всего, я её просто придушу. Судя по той информации, что мне была известна, она — дикая кошка, с языком без костей, вечно лезет на рожон. Милана другая, более… изобретательная. Владеть Миланой — тоже самое, что владеть опасным, но внешне спокойным диким зверем. Это… интересно. Это игра, в которую я внезапно ввязался. И проигрывать в ней я не намерен.

Я продолжаю смотреть, прикованный к ней, как загипнотизированный.

А она… снова шепчет, почти умоляюще, её голос дрожит:

— Дэйв, не смотри, отвернись… пожалуйста!

Я вижу, как её руки трясутся, мелкая дрожь пробегает по кончикам пальцев. Она тянется к застёжке своего лифчика, и в этот момент время словно замирает. И вот… ткань, сдавшись, падает вниз, обнажая её. Передо мной открываются идеальные полушария её груди… белой, безупречной в своей невинности… и эти чёртовы веснушки, рассыпавшиеся по коже. Меня словно парализует. Я, кажется, пожираю её тело взглядом, упиваюсь каждой точкой, каждым изгибом. Розовые соски… такой нежный, невинный цвет, что в груди всё сжимается от желания прикоснуться к ним… хочется оставить на этой коже как можно больше своих следов, чтобы она знала… чувствовала… что она — моя!

Она смотрит на меня стыдливо, её взгляд полон смятения и… надежды? И её тело покрывается румянцем, словно она горит изнутри. Сначала алеет лицо, затем краска перетекает на верхнюю часть груди. Как же она раскраснелась!

Во мне бурлит тёмное, необузданное чувство, садистское желание — разложить её прямо здесь, на этом холодном кафеле, прямо перед её братом, сорвать с неё остатки одежды, ворваться в её девственную киску, разорвать её так, чтобы на моём члене проступила её девственная кровь. От одной только мысли об этом меня бросает в жар. Я прямо чувствую, как пылаю изнутри, как тёмная, жестокая похоть охватывает каждую клетку моего тела.

Но я стараюсь не выдавать своих желаний, сдерживаю себя, как дикого зверя в клетке. Я, чёрт возьми, не буду с ней спать. Никогда! Она здесь не для развлечений, и её тело, её девственность ничего не значат для меня. Ничего.

Но я… тянусь к ней неумолимо, как магнитом. Незаметный шаг. Ещё один. И я рядом с ней, чувствую тепло её тела, её учащённое дыхание. Чувствую это соблазнительное предложение, которое исходит от неё, предложение, на которое я с трудом пытаюсь не откликнуться. Но мой член уже давно отвердел в штанах, напоминая о моей лжи, о моей слабости. Я задыхаюсь от внутреннего конфликта, разрываюсь между тёмной похотью и местью. Что же я на самом деле хочу?

Я наклоняюсь к ней настолько близко, насколько это только возможно, чувствуя знакомый запах её кожи, который сразу же заполняет всё моё существо.

Шепчу прямо на ухо, стараясь, чтобы каждое слово касалось только её слуха:

— Волосы на твоей киске такие же рыжие, как и на голове?

Голос кажется хриплым и чужим, но я не могу остановиться. Сама эта мысль обжигает меня изнутри, приводит в дикое, необузданное возбуждение, которое волной разливается по венам, подгоняя кровь к паху. Я чувствую, как мой член становиться просто каменным, и это только усиливает моё безумие.

Милана вздрагивает, и её голубые глаза приковываются ко мне взглядом полным отчаяния и, кажется, даже страха.

— Если ты хочешь… давай не здесь, не при… Дэйве, прошу…

Её голос — тихий, умоляющий, но я, блядь, оглох. Все её слова пролетают мимо сознания, не находя отклика. Мне нужно насладиться этим моментом, каждой секундой этого опасного, захватывающего безумия. Какое-то тёмное любопытство толкает меня к этому.

— Может, на твоей киске есть такие же веснушки, как и на твоём милом носике? — произношу уже достаточно громко, чтобы Дэйв всё услышал.

Я даже не смотрю в его сторону, но краем уха улавливаю его приглушённое проклятье. Пусть себе проклинает. Сейчас все мои чувства, абсолютно все, сконцентрированы только на одной девушке передо мной. На Милане, которая, я вижу, всеми силами пытается держать лицо, сохранять остатки самообладания. Но я вижу, как дрожат её руки, как учащенно бьётся пульс на шее, и понимаю, что я достиг своей цели. Я заставил её почувствовать то же, что и я: опасное, безумное, всепоглощающее возбуждение.

Я не знаю, что делаю. Снимаю сначала одну перчатку, затем вторую, сбрасываю их на пол, как ненужную больше вещь. Мне нужно чувствовать её. Кожей. Моя рука, кажется, живёт своей жизнью, спускается вниз, скользит по плоскому животу, приближаясь к резинке трусиков.

Милана задыхается, судорожно хватает меня за рукав, пытаясь оттолкнуть. Но я не собираюсь касаться её там… или собираюсь? Я уже не уверен! Всё происходит само собой, словно кто-то другой управляет мной.

— Кассиан… — её голос хриплый, зрачки расширены не то от страха, не то от желания. Или от всего вместе? — Давай… не здесь, прошу… просто… ослабь цепи Дэйва… дай ему отдохнуть…