Продана (СИ)

Глава 49. Кассиан

Внутри меня вспыхивает ярость — чистая, жгучая, как бензин в венах. Захотелось вцепиться в глотку этому ублюдку, разорвать его на части голыми руками, вырвать кишки и набить ими его пасть за то, что он смеет даже намекать на разоружение.

Я — Кассиан Росси, подручный Дона, его правая рука, а не какой-то новичок, которого можно обыскивать, как шлюху на входе. Но внешне я — лёд: лицо неподвижно, глаза холодны, дыхание ровное. Не поддамся, не сейчас. Не при ней.

Рука Миланы крепче сжимает мой локоть, её пальцы впиваются в ткань пиджака, словно она пытается передать мне часть своей силы — той самой, что делает её такой несломленной.

И опять эта волна нежности и желания окатывает меня с головой, смывая края ярости. Она — мой якорь, моя причина держаться. Я не могу поддаваться, особенно, когда каждый взгляд может стоить жизни.

Милана опускает мою руку — медленно, грациозно, отодвигаясь чуть в сторону, чтобы дать мне пространство. Я встречаю её взгляд на миг — в нём та же сталь, что и в моём, и это даёт мне силы.

— Без проблем, — произношу я холодно, голос звучит удивительно ровно.

Начинаю снимать кобуру с брюк, движения точные, без суеты, под их пристальным взглядом. Пистолет — мой верный "Глок", тяжёлый, как старый друг — скользит в ладонь, и я протягиваю его шрамованному, не отрывая глаз от его.

— Можете проверить. Я чист, как девственница.

Он берёт оружие, кивает напарнику, который быстро осматривает кобуру, прежде чем сунуть её в карман.

— Можем идти? — спрашиваю я, тоном, не терпящим возражений, хотя внутри всё кипит.

Но они не двигаются. Взгляд шрамованного переключается на Милану, и он произносит, не моргнув глазом:

— А теперь вы, синьорина. Поднимите юбку. Нужно убедиться, что у вас ничего нет.

Один из них — коренастый, с татуировкой на шее — делает шаг вперёд, его грубая рука тянется к подолу её платья, без церемоний, готовясь задрать ткань и обыскать. Милана даже не успевает среагировать — она замирает, такая неподвижная, такая маленькая в этот миг, её глаза расширяются на долю секунды, но маска не трескается.

Защитить. Уберечь. Не дать им даже пальцем коснуться её, тем более ножа, который я спрятал у неё прямо под трусиками, прижав к нежной коже бедра. Это моя вина — я дал ей его, зная риски, но мысль, что эти свиньи потянутся к тому месту, где я целовал её всего несколько минут назад, разрывает меня на части.

Молниеносно двигаюсь — быстрее, чем они ожидают. В одно мгновение оказываюсь рядом с коренастым, одной рукой хватая его за горло, пальцы впиваются в кадык, как тиски, второй — заламывая руку с автоматом так, что суставы трещат, и он роняет оружие на гравий. Он хрипит, глаза вылезают из орбит, тело дёргается в конвульсиях, но я не отпускаю, прижимая его к себе ближе, чтобы второй охранник видел каждую черту моего лица — искажённого яростью.

Второй — шрамованный — мгновенно выхватывает пистолет, нацеливая его мне в грудь, его палец ложится на спусковой крючок.

— Отпустите его, или я выстрелю. Дон не простит, если вы устроите цирк у ворот.

Я наклоняюсь ближе к коренастому, мой голос — низкий рык, пропитанный ядом:

— Девушку — не трогать. Даже пальцем не прикасаться к ней, иначе я сломаю ему шею, и ты даже не успеешь меня прикончить. Понял?

Периферическим зрением вижу движение. Слышу клацанье предохранителей. Мои люди. Они среагировали мгновенно, заняли позиции, их оружие теперь нацелено на охранников. Но я этого почти не замечаю. Мир затуманен яростью. Мой взгляд прикован к шрамованному и его пистолету. В голове одна мысль: защитить её, любой ценой.

Адреналин бьёт в виски, заглушая все остальные звуки.

Охранники переглядываются, их лица бледнеют — они чувствуют это безумие, что бушует у меня в крови, эту тёмную силу, готовую вырваться. Я готов убивать. Сейчас же. Хочу свернуть ему шею, распотрошить все внутренности, просто за то, что он тронул моё — даже краем пальцев её платья. Они знают, кто я: лучший в своём деле, подручный Дона, тот, кого не стоит злить. Убить меня — это подписать себе смертный приговор, но я могу убить, и они это чувствуют в каждом моём слове, в том, как моя хватка не ослабевает.

Коренастый продолжает шипеть, дёргаясь в моих руках, кашляя и пытаясь вдохнуть, его лицо синеет. Милана стоит неподвижно, будто ничего не происходит — холодная, как мрамор, но я знаю, что это маска. Внутри она огонь, и она чувствует, что я убью за неё. Возможно, ей даже нравится это — эта моя дикая преданность, — но мне сейчас плевать. Она не тронута, и это главное.

Наконец, шрамованный опускает пистолет, кивая:

— Ладно, проходите. Только без фокусов внутри. Дон ждёт.

Я отпускаю ублюдка, и он падает на гравий, хватаясь за горло, кашляя глубоко, жадно глотая воздух, как утопающий. Мои люди опускают оружие, а я переступаю через него, как через мусор, не удостоив взглядом, и Милана тут же хватает меня за руку — её пальцы тёплые, дрожащие, но хватка крепкая.

Мы идём вместе в сторону виллы, её каблуки снова цокают по гравию в унисон с моими шагами, а я чувствую, как адреналин уходит, оставляя место для чего-то большего: уверенности, что у неё хотя бы есть этот нож, пусть не пистолет, он слишком заметен, но нож тоже ничего.

— Спасибо, — произносит она тихо и тут же заливается краской.

Я не могу сдержать ухмылки.

— Не стоит благодарности. Я сделал это для себя, — шепчу я, наблюдая за тем, как эта хитрая лиса переводит взгляд на меня, и эти бездонные голубые глаза бросают в меня ледяные молнии, явно для того, чтобы пронзить моё сердце.

Но она уже давно меня пронзила, её лёд оказался сильнее моего, и теперь я готов был на всё ради неё.

— Вот можешь же ты испортить момент, — шепчет она с досадой, но лёгкая улыбка всё же касается её губ.

Но сейчас не до шуток, я становлюсь предельно серьёзен. Останавливаюсь, хватая её за плечи, и поворачивая к себе. Пальцы впиваются ей в подбородок, фиксируя её, чтобы она не сводила с меня глаз. Милана замирает, её глаза превращаются в голубые омуты.

Чёрт. Как же горячо она смотрит на меня!

Хочу разорвать это платье, хочу коснуться её голой кожи, терзать её розовые соски, которые превращаются в спелые вишни, стоит мне только уделить им немного внимания, опуститься перед ней на колени, разорвать эти тонкие трусики — они нам точно не нужны, — и сожрать эту милую, сочащуюся от возбуждения киску, такую жаждущую меня, такую желанную, особенно, когда она так смотрит на меня, как сейчас.

Но не время поддаваться соблазнам. Этот день может стать моей погибелью... или избавлением? Я ещё не знаю. В любом случае сегодня решится всё. Либо мы уйдём отсюда живыми, либо...

Надеюсь, что до кровопролития не дойдёт.

— Если кто-то попытается тебя тронуть, бей прямо в глаз, потом в горло, поняла меня? — моя рука скользит к её шее, указывая, куда нужно ударить, в какую артерию, чтобы кровь полилась фонтаном.

Милана глубоко дышит, не отрывая от меня взгляда, и это только сбивает меня с толку.

— Я знаю, Кассиан… — вижу, что она неотрывно следит за мной, а по учащённому дыханию понимаю, что она наслаждается моими прикосновениями.

Дерьмо. Это инструкция по выживанию, а не попытка завести её, попытка соблазнить!

— И что с того, чёрт тебя дери, что ты это знаешь, Милана? Что мне с этого? — мой голос переходит на тихий рык. — Когда ударишь, запомни, что пистолет Дона находится прямо у него под рукой, справа. Это обязательно! Комната звукоизолирована, за шкафчиком с зеркальцем есть тайный проход, который ведёт в старую оранжерею. Она заброшена, но оттуда есть проход на задний двор, оттуда ведёт путь в лес. Ровно в десять часов вечера охрана меняется на посту, у тебя есть несколько минут для того, чтобы скрыться. Как только опасность достигнет пика, ты делаешь то, что я сказал, и убегаешь, ты поняла меня?

Милана прикусывает губу, сдвигая брови вместе в своей привычной манере, явно пытаясь возразить.

Она только открывает рот, но я не даю ей и слова сказать, наклоняясь ближе, чтобы мои слова врезались в неё, как клинок.

— Молчи, чертовка, я сказал, а ты сделала. Ты не оглядываешься на меня, ты не оглядываешься по сторонам, ты спасаешь свою жизнь, чтобы ни случилось, ты поняла меня? — мои пальцы впиваются в её подбородок грубее, глаза, я уверен, горят, как угли в аду.

Я должен услышать, что она сбежит, не пытаясь подставить себя из-за меня, что она действительно будет в безопасности. Потому что если она умрёт здесь, из-за моей глупой преданности Дону, из-за всего этого, то и я... не выживу. Не захочу. Она — моя слабость, но и единственный смысл в этом дерьмовом мире.

— Ни за что! — шипит она, и я вижу, как в уголках её глаз скапливаются злые, блестящие слёзы. — Я лучше убью тебя сама, чем позволю тебе остаться здесь. Ты не можешь просто… просто приказывать мне бежать, как трусихе! Мы здесь вместе, Кассиан, вместе, понимаешь? Я не оставлю тебя на растерзание этим волкам!

Она пытается вырваться из-под моего взгляда, из-под моего контроля, дёргается в моей хватке, и её слова бьют меня, как кнутом. Эта упрямая, прекрасная идиотка — она не понимает, что я делаю это не из эгоизма, а из-за чувств к ней, которые душат меня каждую секунду.

Ничего больше не придумав, я прижимаю её к себе резко, одной рукой обхватывая талию, другой запуская пальцы в её волосы, и впиваюсь в губы поцелуем — жёстким, отчаянным, полным ярости и страха. Она отвечает мгновенно, её зубы впиваются в мою нижнюю губу, и я чувствую привкус собственной крови, металлический, солёный, но это только разжигает огонь.

Она не наслаждается — нет, она борется со мной, открывает рот шире, позволяя мне просто сожрать её, позволяя моему языку стать там полноправным хозяином, исследовать её, ловить каждый её вздох. Мой член горит неистово, твердеет под брюками, и я хочу её сейчас же — здесь, на этом проклятом гравии, под открытым небом, где нас могут увидеть, — хочу войти в неё одним толчком, почувствовать, как она сжимается вокруг меня, кричит моё имя.

Резко отстраняю её от себя, хватая за плечи, прерывая поцелуй так, что наши губы чавкают в тишине. Если кто-то увидит это… сразу станет ясно, что между нами не просто секс, нечто большее, нечто… что я сам до конца не могу понять.

Любовь? Преданность? Или просто безумие, которое уничтожит нас обоих?

— Пошли, моя маленькая лисичка, — хриплым голосом отвечаю я, подавая ей локоть, стараясь звучать спокойно, хотя сердце колотится, как барабан.

Она тут же хватается за него, следуя за мной, но я чувствую, как её пальцы дрожат — от злости, от желания, от всего сразу. Мы идём дальше, по гравиевой дорожке, ведущей к вилле, и я знаю: впереди ад, но с ней рядом я готов пройти через него.

Только бы она выжила. Только бы...

Лёгкий ветерок треплет мои волосы, когда мы с Миланой подходим к огромной вилле Бальзамо. Это место я знаю как свои пять пальцев, бывал здесь не раз, и ни один из этих визитов не сулил ничего хорошего.

Едва мы ступаем на территорию, как дверь распахивается, и лакей, одетый с иголочки, склоняется в поклоне:

— Синьор Росси, синьорина Лисовских. Добро пожаловать.

Киваю в ответ, стараясь не выдать ни капли напряжения. Краем глаза слежу за Миланой. Держится, как королева, гордая осанка, взгляд прямой. Чёрт, она великолепна.

Проходим по этим бесконечным коридорам, стены увешаны картинами предков Дона, которые смотрят на нас, словно с осуждением, ковры под ногами мягкие — вся эта роскошь бьёт в глаза.

— Синьорина, вам нравится наша скромная вилла? — щебечет лакей, этот старый прихвостень.

Дерьмо! Решил прощупать почву?

Милана переводит взгляд на меня. Я едва заметно киваю, и она понимает — говорить можно, но осторожно. Одно неверное слово, и всё полетит к чертям.

— Она прекрасна, — произносит она ровным голосом. — Этот стиль мне… очень знаком.

Чёрт, моя умница. Намекает на наши последние месяцы, проведённые в моём доме, выполненном в том же сицилийском стиле.

Лакей расплывается в улыбке.

— Итальянцы, безусловно, лучшие в своём деле, синьорина.

— Конечно, — подхватывает Милана, бросая на меня быстрый, лукавый взгляд, полный сладостных обещаний. — Они безупречны… во всём.

Чёрт, эти слова… Я прекрасно понимаю, на что она намекает. На нас, на то безумие, что вспыхивает между нами, стоит мне только прикоснуться к ней. Желание накрывает с головой, и меня пробирает звериный рык — член болезненно упирается в ширинку брюк. Хочется схватить. Схватить и трахнуть её прямо здесь, в этом бесконечном коридоре, наслаждаясь её криками, полными экстаза, как самой прекрасной музыкой на свете.

Но что я делаю вместо того, чтобы насладиться ею по полной? Правильно. Плетусь на встречу к Дону, словно иду на собственную казнь, с отчётливым пониманием, что мне полная крышка.

Наконец-то этот чертов коридор заканчивается, и мы поднимаемся на заветный этаж. Лакей распахивает двери в просторный кабинет Дона, и они тут же захлопываются за нами, отрезая от всего мира.

Дон восседает за своим огромным дубовым столом, словно на троне. Запах сигары бьёт в нос. Чувствую, как напряжение нарастает. По бокам от него стоят два громилы, ростом с шкаф. Это дерьмо не к добру.

— Кассиан, мой "Сицилийский волк", — произносит он, вальяжно вставая с огромного, кожаного кресла и туша сигару в пепельнице.

Его голос — масло, но я знаю, что за этим скрывается.

— Дон Бальзамо, — сухо отвечаю, не отводя от него пристального взгляда. — Мы прибыли, как вы и просили.

Дон усмехается и хлопает в ладоши, приближаясь к Милане. Она замирает, словно статуя из мрамора. Идеальная. Моя. Просто невыносимо.

Внутри всё кипит, хочется вцепиться Дону в глотку, но я сдерживаюсь, хотя это и разрывает меня на куски. Чувствую, что вот-вот сломаюсь, не выдержу.

Он подходит к ней почти вплотную. Я вижу, как Дон поднимает руку и невесомо поддевает прядь её рыжих, безупречных волос, наматывая на палец. Смотрит пристально, изучающе, словно на трофей, словно на дорогую куклу, выставленную на аукцион.

— А вот и прекрасная роза Лисовских, — шепчет он хрипло.

От его голоса по коже побегают мурашки, волосы на затылке становятся дыбом.

«Моё. Защитить!» — вопит внутренний голос, разрывая на части.

Но я стою неподвижно, наблюдая, как его мерзкие, старческие пальцы обхватывают её лицо. На удивление нежно, словно он боится её сломать. Похоже, этот ублюдок хочет заглянуть ей в глаза, рассмотреть получше.

С трудом сдерживаю рык, рвущийся из груди — собственнический, яростный.

— Дон Бальзамо, рада познакомиться с вами… лично, — тихо произносит Милана, наблюдая за ним в ответ.

Но я знаю, что эта рыжая лисичка лукавит. Ни черта она не рада. Но она держится, как настоящий боец, даже проявляя что-то наподобие вежливости.

— Прекрасная роза, красивая, — говорит он так, словно она неживая, и её тут нет, будто она даже не здоровалась.

Да, ему плевать. Она просто сделка, инструмент, который сейчас так важен для синдиката. И... чертовски привлекательный инструмент, а значит, пользоваться им будет ещё и приятно.

Он отпускает её лицо, и Милана делает глубокий вдох, тут же выпрямляя спину и расправляя плечи. Идеальная. Господи, до чего же она идеальная!

И вот происходит то, чего я боялся с самого начала. Эти громилы за спиной Дона делают шаг вперед. Они оказываются возле меня с молниеносной скоростью, и вот уже пытаются заломить мне руки за спину.

Но я не собираюсь сдаваться. Ни сейчас. Никогда.

Реагирую мгновенно, сопротивляюсь, как бешеный зверь, пока Дон наблюдает за моими тщетными попытками. Эти черти огромные, даже больше меня, хотя я не маленький — шесть футов ростом и силён, как бык. Но их двое. Мне удаётся свалить одного на пол и ударить другого так, что у него хрустит челюсть, и я чувствую, как выбивается зуб, но тут же получаю удар в челюсть. Во рту разливается металлический вкус крови. Чёртов ублюдок. Но я продолжаю сопротивляться, пока не слышу щелчок предохранителя.

Ледяное дуло пистолета упирается мне в висок.

Тот, кому я выбил зуб, шипит, сплёвывая кровь на пол:

— Ты настоящий ублюдок, Росси. Грёбаный зверь.

Дон только ухмыляется, наблюдая за этим поединком, словно за представлением в цирке, его глаза неотрывно следят за мной, словно говорят:

«Да, этот ублюдок зверь. Мой зверь».

Вот дерьмо. Кажется, они действительно хотели меня наказать. И у них это получилось. Полная беспомощность. Руки выкручены, в лицо хорошо приложили, во рту вкус крови.

Но я не вижу ничего, кроме Миланы. Она смотрит на меня, словно сейчас рухнет в обморок. Господи, как я хочу сейчас оказаться рядом с ней, защитить её от всего этого дерьма.

Я одними губами произношу, пытаясь вселить в неё хоть толику уверенности, хотя таковой уже сам не чувствую:

— Будь сильной.

И она, сглотнув, старается унять дрожь в руках, переплетая пальцы в замок. Вот чёрт. Моя маленькая...

И тут ад замерзает.

Дверь распахивается с грохотом, от которого вздрагивают даже громилы. В кабинет, словно на сцену, выходит… Марко Бальзамо. Сын Дона. Напыщенный, надменный, с холодным презрением во взгляде. Его костюм безупречен, волосы зачёсаны назад, он как всегда держит в руке трость из чёрного дерева, лишь для вида, потому что он не хромает. Он никогда ни к чему не прикасается, словно мир вокруг него — это сплошная грязь.

— Сука… — выдыхаю я едва слышно.

Марко здесь. Это не просто случайность. Это спланированная игра. Игра, в которой Милана — главный приз, а я — пешка, которую можно смело сбить с доски.

Я чувствую, как холодок пробегает по спине. Все мои инстинкты кричат об опасности. Марко Бальзамо — это не просто избалованный сынок. Он хищник. И сейчас он пришёл по свою добычу.

Это начало конца. Я знаю это.