Продана (СИ)

Глава 15. Милана

Я не могу поверить в то, что он только что сказал. Это абсурд, порождение больного разума, но… его глаза… в них нет ни тени сомнения, только выжженная ненависть и триумф. Это… правда, горькая и неоспоримая. Я пытаюсь отмахнуться от его слов, замотать головой, словно пытаясь вытряхнуть из себя этот кошмар, но пальцы Кассиана на моём затылке сжимаются до боли, не давая мне и шанса отвести взгляд.

Боль и ненависть переполняют меня. Я ощущаю, как предательская слеза катится по щеке, оставляя за собой горящий след. И Кассиан делает нечто, что вновь выбивает меня из колеи, в очередной раз лишая дара речи, ввергая в пучину противоречивых чувств.

Он наклоняется, и его губы, сначала нежно, а затем настойчиво, касаются моей щеки, слизывая капли солёных слёз. Сердце делает кульбит, дыхание перехватывает, я застываю в его руках, чувствуя, как его сильные руки удерживают меня за талию, не позволяя отстраниться от его твёрдого тела даже на миллиметр.

— Что… что ты делаешь? — шепчу я, с трудом разрывая тишину, чувствуя, как он, наконец, прекращает эту странную пытку. Он отстраняется лишь на дюйм, и его улыбка становится какой-то… странной… зловеще-лукавой, словно он познал самую страшную тайну вселенной и сейчас собирается ею поделиться.

— Пробую на вкус твоё отчаяние, — произносит он тихим, приглушенным голосом, словно это самый сокровенный секрет, — и мне… понравилось.

Я закрываю глаза, пытаясь отгородиться от его слов, от всего того кошмара, что только что обрушился на меня. А он… снова опускается лицом ко мне и слизывает с другой щеки проступившие слёзы.

«Что ты за чудовище?» — думаю я, отчаянно пытаясь отгородиться от его прикосновений, от всего.

Но понимаю… чёрт возьми, я понимаю, что его прикосновения мне… приятны. Я ненавижу его всей душой… но он не сломает меня, я не позволю. Но его близость… эти прикосновения… неужели он передумал? Неужели…?

— Ты собираешься спать со мной? Ты же не хочешь… — шепчу я, ощущая, как его руки поворачивают мою голову к его настойчивым губам, продолжая с маниакальным упорством осушать дорожки моих слёз. Он словно одержим этим, словно видит в моих слезах какой-то извращённый источник наслаждения.

— С чего ты взяла, что я буду трахать тебя, Милана? — шепчет он мне прямо на ухо, опаляя своим дыханием мою кожу. Его слова звучат как лёд, обжигающий кожу. Холодный сарказм пронизывает каждый слог, заставляя меня вздрагивать.

— Но ты… прикасаешься… — выпаливаю я, чувствуя, как внутри нарастает паника. Мне нужно знать, что он задумал, что собирается делать со мной? К чему мне быть готовой? Неопределённость душит меня сильнее, чем его прикосновения.

— Нет, Милана, не будь дурочкой… — произносит он мне прямо возле кожи щеки, я чувствую его дыхание возле своих губ, и — против моей воли — моё тело покрывается мурашками. А внизу живота… чёрт… пробуждается томительный жар, который я всеми силами пытаюсь игнорировать. Он — монстр, ужасен в своей сути… мне не должно в нем нравиться ничего. Это предательство по отношению к самой себе.

Он отстраняется на мгновение, и я вижу в его глазах отблеск тёмного удовлетворения, словно он наблюдает за мучениями подопытного зверька. Его взгляд проникает сквозь меня, обнажая все мои страхи и слабости. Я чувствую себя голой перед ним, беззащитной и уязвимой.

— …я просто касаюсь тебя тогда, когда захочу, и как захочу… это вынужденная близость, как со своей собакой… — заканчивает он фразу, и я слышу в его словах лукавую издёвку, словно этими словами он обозначает, где моё место. Он утверждает себя как хозяина, а меня низводит до положения домашнего животного. Его слова обжигают хуже кипятка, унижая и оскорбляя.

Я глотаю обиду, стараясь не показать ему, насколько сильно меня задели его слова. Он не должен видеть моей слабости. Ярость закипает внутри, сменяя страх. Я не собака, я человек! И я найду способ вырваться отсюда.

— Что ж, — говорю я, стараясь сохранить голос ровным, — надеюсь, ты достаточно хорошо дрессируешь своих "собак", чтобы они не кусались.

Его пальцы впиваются в мои щёки, боль пульсирует, но я не позволяю ни единому признаку страха отразится на моём лице. Держусь, как статуя, не давая ему ни малейшего повода для триумфа. Его коньячные глаза буравят меня, словно пытаясь выжечь все секреты из моей души.

— Я только этого и жду… — шепчет он, а его дыхание касается моих губ, горячее и опасное. — …когда собака укусит…

В его словах — вызов, провокация. Он хочет, чтобы я показала зубы, выпустила когти, вступила с ним в открытую конфронтацию. Что ж, он просчитался. Он не дождётся. Я не настолько глупа, чтобы раскрыть ему свою истинную сущность. Моё притворство — вот мой единственный шанс на спасение, моя маска, за которой я скрою свою ненависть и страх.

И в дерзкой попытке вырваться из его хватки, сломать его игру, я делаю то, чего он точно не ожидает. Кассиан запретил мне прикасаться к нему? Прекрасно! Внутри меня ликует дьявольская радость, когда мои руки, вопреки его запрету, скользят по его твёрдому торсу, очерчивая контуры мышц под тонкой тканью рубашки. Медленно, нарочито медленно, мои пальцы поднимаются выше, к его шее, и с неожиданной силой я зарываюсь в жёсткие, чёрные волосы на его затылке, слегка надавливая, словно помечая свою территорию. Победа вспыхивает во мне маленьким, но ярким пламенем, когда я чувствую, как его тело вздрагивает. Его глаза, секунду назад горевшие торжеством, вдруг становятся мрачными, холодными, как зимний лёд.

Он резко отпускает меня, словно я обожгла его. Теряя опору, я шатаюсь, но удерживаюсь на ногах, не позволяя ему увидеть мою слабость. На моих губах расцветает победная, чуть насмешливая улыбка. Она адресована ему, этому самодовольному тирану, который так уверовал в свою непогрешимость.

— Я выведу тебя на чистую воду, — говорит он ледяным тоном, словно я совершила непростительное святотатство. Его взгляд по-прежнему пригвождает меня к месту, но теперь в нем читается не только презрение, но и какая-то тень… раздражения?

— И тогда на этой шейке будет ошейник, как… у непослушной собаки, — его губы растягиваются в безумной, маниакальной улыбке. Он словно смакует эту мысль, упивается ею, представляя меня сломленной, подчинённой, с ошейником на шее. Отвращение поднимается во мне волной, но я сдерживаю его.

«Больной ублюдок!» — в сердцах проклинаю я Кассиана.

Кассиан не отвечает на мою мысленную брань, лишь окидывает меня презрительным взглядом, полным власти и уверенности в своём превосходстве. Он не нуждается в словах, его глаза говорят за него — я здесь лишь пешка в его жестокой игре.

— Следуй за мной, — бросает он коротко, разворачивается и шагает прочь, вглубь огромного коридора.

Собрав остатки самообладания, я следую за ним. Каждый шаг отдаётся эхом в высокой галерее, выложенной мрамором. Коридор действительно поражает своими размерами — он кажется бесконечным, уходящим вдаль чередой арок и колонн. Сквозь них пробивается солнечный свет, отражаясь от полированного пола, создавая причудливую игру теней.

Позади нас журчит фонтан, его мелодичное пение добавляет этому месту атмосферу умиротворения, совершенно не вяжущуюся с тем напряжением, что сейчас клубится между мной и Кассианом.

Мы покидаем величественный коридор и оказываемся в более скромном, но от этого не менее привлекательном помещении. Вилла, безусловно, является воплощением роскоши и изысканного вкуса. Даже здесь, в этом переходе, чувствуется каждая мелочь: фрески на стенах, искусная лепнина на потолке, старинная мебель, расставленная с безупречным чувством стиля.

Кассиан останавливается перед неприметной дверью и, не оборачиваясь ко мне, произносит:

— Джанна!

Из-за угла тут же появляется пожилая женщина, к моему удивлению, с добрым, морщинистым лицом. В её глазах читается многолетняя преданность хозяину виллы.

— Синьор? — говорит она с теплотой в голосе. — Что я могу сделать для вас?

— Подготовьте для Миланы соответствующую форму, — коротко распоряжается Кассиан. — Она будет работать здесь.

Джанна удивлённо смотрит на меня, но ничего не говорит, лишь кивает в знак согласия.

— Следуйте за мной, синьорина, — мягко произносит она и ведёт меня за собой.

Мы проходим через небольшой холл, украшенный цветочными композициями, и входим в небольшое, уютное помещение. Это кухня, явно предназначенная для персонала. Здесь нет блеска и помпезности парадных залов, но несмотря на моё положение пленницы в этом доме, чувствуется теплота и домашний уют. В воздухе витает тонкий аромат свежей выпечки и крепкого кофе. Медные кастрюли сверкают на полках, плита из полированного камня выглядит так уютно, а за ней виднеется небольшая деревянная дверь. Кажется, что здесь кипит жизнь, но сейчас в помещении нет никого, кроме нас двоих.

Вскоре Джанна, исчезнув ненадолго, возвращается, держа в руках аккуратно сложенную одежду. Это классическая форма служанки: чёрное платье с белоснежным воротничком и кружевными манжетами. Платье достаточно длинное, элегантное и сдержанное, но при этом в нем чувствуется какой-то особый стиль, присущий всем служащим в доме Кассиана.

— Вот, — Джанна протягивает мне одежду. — Переоденьтесь здесь.

Я беру форму и вопросительно смотрю на Кассиана, который всё это время стоит в дверном проёме, наблюдая за происходящим с невозмутимым видом.

— Ты что... будешь ждать? — спрашиваю я, стараясь скрыть волнение.

На его губах скользнула лёгкая, едва заметная усмешка.

— Да, — отвечает он таким тоном, словно делает мне огромное одолжение. Ублюдок! — Я подожду.

Джанна показывает глазами на дверь за плитой, молчаливо предлагая мне уединиться там. Я благодарно киваю и, сжимая в руках униформу, прохожу в небольшую комнатку, служившую, видимо, кладовой.

Сердце колотится в бешеном ритме, но я заставляю себя сохранять спокойствие. Кассиан ждёт. Какая наглость! Он наслаждается моей беспомощностью, моей зависимостью от него. В этом наряде — вся моя ненависть, всё моё унижение. Но я не позволю ему увидеть мою слабость. Я буду играть по его правилам, пока не найду способ вырваться отсюда.

В маленькой кладовке пахнет сушёными травами и специями. Здесь тесно и душно. Я захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, пытаясь унять дрожь в руках. Разворачиваю платье. Чёрное, строгое, с белоснежным воротничком и кружевными манжетами. Классика. Изысканная классика, соответствующая вкусам Кассиана. Но униформа есть униформа. Она предназначена для того, чтобы стирать индивидуальность, превращать людей в безликую массу. Я отказываюсь!

Но несмотря на внутренний протест, снимаю с себя своё коктейльное платье и решительно натягиваю униформу горничной. Ткань скользит по коже и, к моему удивлению, хорошо сидит по фигуре. Платье обтягивает грудь, подчёркивая изгибы тела. Белый воротничок, словно нимб, смягчает строгость образа, добавляет какой-то наивной невинности. Смотрюсь в небольшое зеркало, висящее на стене. Платье кажется чуть длиннее, чем я видела на других служанках. Наверное, потому что я немного ниже ростом. Похоже, что для меня выбрали одну из форм для самых маленьких. Мелочь, а приятно.

Я выхожу из кладовки.

Кассиан стоит на том же месте, в дверном проёме. Его глаза темнеют, когда он видит меня в униформе служанки. Что он чувствует? Ярость? Разочарование? Или… что-то ещё? Его лицо — каменная маска, не выдающая ни единой эмоции.

Джанна улыбается мне робко, оглядываясь на Кассиана с опаской.

— Вам очень идёт, синьорина, — говорит она с искренним восхищением в голосе.

Кассиан резко поворачивается к Джанне. Его голос, когда он начинает говорить по-итальянски, полон раздражения, он словно выплёвывает слова.

— Avresti potuto trovare una forma che la rendesse un po'… meno bella (итал. — Ты могла бы подобрать форму, которая сделала бы её… менее красивой)!

Я не понимаю ни слова, но улавливаю знакомое «белла». Красивая. Он говорит о моей красоте? Просто невозможно.

— Ma signore, questa è la divisa standard per le cameriere. Non c'è niente di meno appariscente (итал. — Но, синьор, это стандартная форма для горничных. Нет ничего менее броского)!

Кассиан не отвечает Джанне, его взгляд по-прежнему прикован ко мне, и в нем плещется бурная смесь чувств. Ненависть, презрение, отвращение — всё это я отчетливо вижу, но поверх них проступает что-то тёмное, более… глубокое, я бы даже сказала — голодное. Словно хищник смотрит на добычу, и по моей коже пробегают мурашки, а дыхание замирает в груди. Кажется… Кассиан всеми силами пытается подавить в себе любое признание моей привлекательности, но, похоже… он проигрывает эту битву, и от этого осознания мне становится невыносимо страшно… Я не хочу, я не позволю себе стать развлечением для своего мучителя, своего врага, того, кто купил меня, как скотину, того, кто является кровным врагом моей семьи. Нет, ни за что!

Но мои терзания прерывает звонкий, детский голосок.

— Папа, даже если бы ты запихнул её в мешок из-под картошки, она всё равно была бы красивая! — из-под другой двери, которую я сперва не заметила, выглядывает малышка с ослепительной улыбкой на губах.

Ей лет пять, не больше, и у неё такие же, как у Кассиана, коньячные глаза, обрамленные густыми ресницами, и копна чёрных, блестящих волос. Она смотрит на меня неотрывно, и в её взгляде я вижу… неприкрытое восхищение.