Продана (СИ)

Глава 22. Милана

После того, как Кассиан захлопнул дверь перед Дэйвом, я уже стою в его огромном коридоре, именно в том месте, куда спускаются эти катакомбы, прямо туда, где в заложниках мой брат. Кассиан идёт так, словно ничего не случилось, такой размеренной походкой, от которой меня уже подташнивает. Я, опустив голову, шагаю за ним, а в голове только одно — когда же это всё закончится? И как мне теперь сбежать? Как освободить Дэйва? Эти мысли терзают меня, одна за другой.

Кассиан останавливается снова… снова возле двери горничной — Джанны. Опять стук в дверь.

— Джанна!

Голос твёрдый, не терпящий возражений. Этот тиран здесь Бог. И теперь… я должна подчиняться ему беспрекословно, чтобы Дэйв жил. Внутри поднимается бунт.

«Я выживу, я отомщу!» — шепчу я сама себе, но понимаю, что это больше похоже на писк комара. Мало того, что у меня нет оружия сейчас, так я ещё и в полной, безоговорочной зависимости от Кассиана.

Этот чёртов Бог поворачивается ко мне, и я снова не могу отвести от него взгляда. Его глаза… в них по-прежнему нет ни капли тепла, один холод, направленный на меня и ненависть… но… они врут. Врут не только мне, но и ему самому. Он испытывает ко мне влечение. Невольно рука дёргается к тому месту, где он оставил следы на моей коже. На шее, на груди. Краска мгновенно заливает моё лицо. Чёрт! Не хочу об этом думать, но мысли, как и взгляд, невольно задерживаются на его губах, таких… манящих и жестоких одновременно.

И вот, снова его руки обхватывают мою талию, притягивая ближе. За этот день, сколько раз он это сделал? Сколько раз позволял себе трогать меня, притягивать так, будто я — его собственность? Я не сопротивляюсь, позволяю ему прижать себя ближе. Я покорная, мне нужно натянуть эту маску, чтобы идти дальше, чтобы выпустить когти в тот момент, когда он этого не ждёт.

— Теперь понимаешь, что ты от меня никогда не сбежишь? — шепчет он прямо мне в ухо, дыханием опаляя нежную кожу. Мгновенно по всему телу расползаются мурашки. И я… вместо того, чтобы просто оставаться неподвижной, делаю свой манёвр.

Моя рука тянется к нему, и вот… я уже обхватываю его шею, зарываясь рукой в его чёрные волосы на затылке. Он вздрагивает снова, но на этот раз… этот эффект не срабатывает. Он притягивает меня ещё ближе к себе, и я ощущаю, как его губы исследуют мою шею… нежные, невесомые поцелуи выбивают меня из колеи. Какого чёрта он делает? Он же отказался спать со мной… так почему?

— Я не собираюсь сбегать… ты… не оставил мне выбора… — мой голос становится хриплым.

Ненавижу его всей душой, хочу ударить его, сделать больно, укусить. Но я стою, принимая его поцелуи и вот, снова укус. Я вздрагиваю. Но не позволяю показать ни своей боли, ни своего… ужасного влечения.

«Он пометил меня, как собаку!» — горькая ирония рождается в моей голове, прежде чем Кассиан отпускает меня, когда Джанна выходит из-за двери.

Сердце колотится как бешеное, когда Кассиан отстраняется. Выдыхаю с облегчением, но оно какое-то… хрупкое, обманчивое. Его руки, его губы… кажется, они проникли под кожу, оставили метку не только на теле, но и где-то глубже. В любую минуту он может снова притянуть меня к себе, снова завладеть моим телом… и, к моему великому разочарованию, моим разумом. Чёртова зависимость! Ненависть вспыхивает мгновенно, но ни одна эмоция не должна отразится на моём лице. Я не дам ему этой власти.

Джанна стоит в дверях, с доброй, немного робкой улыбкой.

— Сеньор… вы по поводу Миланы уже вернулись? — её взгляд бегает между нами, пытаясь уловить что-то, что я надёжно прячу.

— Да, — голос Кассина звучит ровно, я бы даже сказала бестрасстно. — Ты должна ввести её в курс дела. Её обязанностей горничной.

Джанна кивает, смиренно.

— Конечно, сеньор.

Он поворачивается, чтобы уйти, и его взгляд… он скользит по моему телу, медленно, жадно, словно раздевает меня. Кажется, он прощупывает каждый дюйм моей кожи, оставляя на ней пылающие отметины. Невозмутимое лицо, как маска, скрывает бушующую под ним стихию.

— Приведи ко мне Джулию, хорошо?

— Конечно, сеньор, — Джанна снова кивает, а он уходит, оставляя меня наедине с ней.

Волна облегчения окатывает меня, но примешанная горечь раздражает. Я остаюсь стоять, скрестив руки на груди. Он считает, что окольцевал меня? Что я теперь послушная горничная, готовая выполнить любое его желание? Он ещё пожалеет о своей самоуверенности.

Джанна смотрит на меня выжидающе, и я опускаю руки, стараясь придать лицу безразличное выражение. Получается неплохо. Под кожей всё ещё пылают прикосновения Кассиана, как клеймо собственника. Ненавижу его!

«И не покажу этого!» — мысленно клянусь я, и делаю шаг к Джанне.

— Идёмте, Милана. Я расскажу вам о ваших обязанностях.

Её голос тихий, но уверенный. В её глазах нет ни осуждения, ни любопытства, только сдержанное сочувствие. И это раздражает ещё больше. Сочувствие — это последнее, что мне нужно.

Я молча следую за ней. Мы выходим из коридора и сворачиваем в ещё один из бесконечных коридоров виллы. Роскошь здесь бьёт в глаза: дорогая мебель, антикварные вазы, картины в позолоченных рамах. Но всё это меня уже не удивляет. После знакомства с Кассианом меня мало что может удивить.

— Вилла построена по образцу сицилийских дворцов, — говорит Джанна, словно читая мои мысли. — Сеньор Леон, дед сеньора Кассиана, очень любил свою родину.

Мы проходим мимо внутреннего дворика, где журчит небольшой фонтанчик. Кажется, он должен создавать атмосферу умиротворения, но мне плевать. Сейчас мне плевать на всё, кроме ненависти к Кассиану и страха за Дэйва.

— Сеньор Себастьян ещё мальчишкой, со своим отцом — Леоном Росси, приехал из Сицилии не с пустыми руками, — продолжает Джанна, словно рассказывает заученную историю. — Они из обедневших, но всё же… дворян. У Росси был титул баронов, но после объединения Италии они потеряли своё богатство.

Я киваю, слушая её вполуха. Зачем она рассказывает мне это? Разве горничным и тем более, врагам, вроде меня, положено знать семейную историю хозяина?

— Они не были простыми рабочими, как другие иммигранты, — продолжает она, — у них оставались связи, влияние… и свои методы ведения дел. Вскоре они обосновались здесь, в Америке, и начали… расширять свой бизнес.

В её голосе мелькает нечто, похожее на страх и благоговение. Она говорит об этом как о чем-то само собой разумеющемся, но я понимаю, что она намекает на их криминальную деятельность. На мафию.

Я снова киваю, не зная, что сказать. Каким-то странным образом, мне интересно слушать её рассказ. Хочу знать больше о Кассиане. О его прошлом. О том, что сделало его таким… чудовищем.

Мы проходим ещё несколько комнат, каждая из которых выглядит как иллюстрация из журнала о роскошной жизни. Шелковые обои, мраморные полы, хрустальные люстры… всё это создаёт впечатление нереальности, словно я попала в чужой, неестественный мир.

— Здесь всё очень красиво, — говорю я, нарушая молчание.

— Да, сеньор Леон любил роскошь, а его сын — сеньор Себастьян, ещё и... женщин... — отвечает Джанна. — Но сеньор Кассиан… он больше ценит порядок и дисциплину.

Её слова кажутся мне намёком. Похоже, Кассиан действительно держит виллу в железном кулаке. И меня тоже хочет держать в своей власти. Но я не позволю!

Джанна останавливается перед одной из дверей.

— Это будет ваша комната, Милана. Она небольшая, но здесь есть всё необходимое.

Я захожу внутрь. Комната действительно маленькая, но уютная. В ней есть кровать, шкаф, тумбочка и окно с видом на сад. Интерьер скромный, но элегантный. Намного лучше, чем я ожидала.

— Ваши обязанности просты, — говорит Джанна. — Вы должны убирать комнаты, помогать на кухне, стирать и гладить белье. И… выполнять все приказы сеньора Кассиана.

Последняя фраза звучит как приговор. Выполнять приказы… это значит, подчиняться ему во всем.

— Я понимаю, — говорю я, стараясь сохранить спокойствие.

Джанна смотрит на меня с сочувствием.

— Я знаю, это тяжело, но… просто делайте то, что вам говорят, и всё будет хорошо.

Я усмехаюсь про себя. "Просто делайте то, что вам говорят…" Как будто это так просто.

— Сеньор Кассиан может быть… сложным, — продолжает Джанна, — но он всегда справедлив. Если вы будете хорошо работать, он будет к вам добр.

Добр? Да это же издевательство! Как можно назвать "Сицилийского волка" добрым? Меня передёргивает от одной мысли об этом. О его пытках ходят легенды во всех мафиозных кругах, особенно… от моего отца. И каким бы подонком отец ни был, я знаю, что итальянская мафия ничем не лучше нашей "Братвы", а Кассиан — последний человек, о котором можно сказать "добрый".

— Разве вы не знаете, что Кассиан — "Сицилийский волк"?

Вопрос срывается с моих губ непроизвольно. В конце концов, на том аукционе невест, где Кассиан купил меня, чтобы отомстить, он хладнокровно застрелил Воронина. От него исходила такая энергия… тёмная, всепоглощающая… словно ему было мало крови, словно он готов убить любого, кто посмеет помешать ему завладеть мной. Это… не имеет ничего общего с добротой.

Джанна останавливается, поджимает губы, и тихо говорит:

— После смерти отца Кассиану пришлось доказывать, что он достоин. В день смерти отца он был ранен, а после... прошел через семь кругов ада, а Дон… — она запинается, подбирая слова. — Дон дал ему шанс доказать, что он достоин носить имя своего отца. Вы понимаете, это могло стоить ему жизни?

Я опускаю голову. В такой среде Кассиан действительно не мог вырасти другим. Ещё и смерть отца… от руки моего собственного отца. Сердце сжимается от внезапной боли, от воспоминания о том, что отец сделал с моей матерью. Мама, отец Кассиана… Как вообще могла возникнуть эта связь? Почему? Слёзы подступают к глазам, но я быстро беру себя в руки и смотрю на Джанну.

— Я буду делать то, что вы скажете, — говорю я тихо, но твёрдо.