Продана (СИ)

Глава 4. Милана

Пятнадцать лет назад

Всхлип. Удар. Крик. Я чувствую, как сестрёнка дрожит в моих объятьях, но я бессильна. Брата нет рядом, а отец… кажется, он пытается убить нашу маму.

— Ты шлюха, конченая мразь! — его гневный вопль сотрясает дом. Я вжалась в кровать, прижимая к себе Алекс, парализованная ужасом. Слёзы градом катятся по щекам. Я старшая, должна быть сильной, но страх сковал меня, лишил рассудка. Хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не слышать этот кошмар.

— Милана, он убьет мамочку? — Алекс поднимает заплаканное лицо, её взгляд полон отчаяния. Что я могу ей ответить? Страх душит меня.

— Я не знаю, Алекс, не знаю… — шепчу я, крепче обнимая её, словно только в этих объятьях мы можем укрыться от ужаса, доносящегося из соседней комнаты.

Нам велели уйти, спрятаться от этого кошмара. Но мы не смогли. В глазах отца пылала такая ярость, что нам стало страшно за маму. Она такая нежная, такая ранимая для его жестокости. Невыносимо. Мы здесь, вдвоём, всхлипываем, вытираем слезы. Страх сковал наши внутренности, но мы не можем остановить его. Что нам делать? Как спасти мамочку?

— С кем ты трахалась, шлюха?! Отвечай, паскуда!

Снова удар. Мама стонет от боли. Удар. Стон. Удар. Стон. Слёзы льются непрерывным потоком, в лёгких не хватает воздуха. Это самый настоящий кошмар, ставший реальностью. Когда это закончится? Мамочка… моя мамочка…

— Когда он уйдёт? — спрашивает Алекс. Её глаза красные и опухшие от слёз, губа дрожит. Я чувствую, как её тело мелко трясется… или это моё?

Удар. Удар. Удар. Стук. Кажется, мама затихла, больше не всхлипывает, не сопротивляется. Просто принимает удары, как неизбежное наказание.

Грохот. Отец выбивает дверь с ноги. Она с силой ударяется о стену, штукатурка сыплется на пол, но он ничего не замечает. Его взгляд — безжалостный, жестокий, налитый кровью — прикован к нам.

— Какого чёрта вы здесь делаете?! — рычит он. На его шее вздулись вены, лицо покраснело от ненависти и злобы. Сейчас он кажется дьяволом, берсерком, готовым уничтожить любого, кто встанет у него на пути. Он — монстр. Не отец. Вот кого я вижу перед собой.

Он подходит к нам, и я вижу, как его мощная фигура нависает над нами. Его рыжие волосы, такие же, как и у нас с Алекс и Дэйвом, взъерошены. Голубые глаза горят холодным, обжигающим холодом. В этом взгляде столько презрения и отвращения, что я невольно прижимаю Алекс ближе к себе, чувствуя, как её маленькое тельце вздрагивает в моих руках. Мы беспомощны перед отцовским гневом, перед его ненавистью. Я чувствую её дрожь, как будто это моя собственная.

— Дочери шлюхи… — выплёвывает он слова с таким презрением, что холодный пот проступает сквозь мою кожу. Его губы скривились в презрительной усмешке, словно мы — насекомые, недостойные даже стоять рядом с ним, — Посмотрите, что там с этой дрянью! — говорит он коротко, отрывисто, будто отчеканивая слова. Мой желудок сжимается от отвращения.

Тут же, словно из ниоткуда, появляется наша служанка, одна из многочисленных, и заходит в комнату. Она ахает, и я слышу этот звук, полная растерянности и ужаса. Судя по всему, она поражена тем, что случилось с мамой.

— Эта дрянь жива? — холодно произносит он и поворачивает голову в сторону спальни. Моё сердце колотится с бешеной силой, болью отдавая в висках.

Служанка возвращается, её руки дрожат, и я вижу, как с трудом она держится под убийственным взглядом нашего отца. Кажется, она даже забыла, как дышать. Она боится. И мы все боимся.

— Нужна скорая… срочно, открылось кровотечение… — её голос звучит хрипло и приглушенно, как из-под толщи воды, как будто она в таком ужасе, что едва может выговорить хоть слово. Каждое её слово отдаёт эхом в моей голове.

— Она залетела… эта дрянь залетела… — голос звучит настолько холодно и безразлично, будто наша мать — вовсе не человек, а какая-то скотина, словно она — его собственность, которая вдруг решила сломаться в самый неподходящий момент. Я не понимаю, как можно быть таким бесчувственным.

— В таком случае, она может потерять не только ребёнка, но и жизнь, сэр, — отрывисто произносит служанка, опуская взгляд. Я вижу, как она сжимает руки, переплетая их между собой, она явно боится. Наши жизни в этом доме построены на страхе перед ним.

— Делай что хочешь! — произносит отец, и в его голосе нет ни капли мягкости или сочувствия. — Но если она выживет, её ждёт ад похлеще смерти…

Я сглатываю ком в горле, чувствуя, как меня пробирает дрожь.

С этими словами он поворачивается к нам, окидывая нас презрительным взглядом и выходит. Вот так просто. Оставляя нашу маму умирать. Мои глаза наполняются слезами. Как он может быть таким жестоким? Как он смеет? Я смотрю на Алекс, она вся дрожит, прижимается ко мне так сильно, как только может. Я должна быть сильной ради неё, я должна её защитить. Но как? Как я могу защитить её, если я сама напугана до смерти? Я не знаю. Я просто знаю, что должна.

Тихий стон, пробивающийся сквозь пелену ужаса, доносится из родительской комнаты. Мама… кажется, она пришла в себя, пошевелилась на окровавленной кровати. Вся эта роскошь, вся эта помпезность, которой так гордился отец, сейчас кажется такой фальшивой, такой отвратительной, учитывая то, как он поступил с мамой. Хрустальные люстры, дорогая мебель, шелковые обои — всё это лишь декорации для той жестокости, которая скрывается за этими стенами.

Я беру Алекс за руку, вытирая ей слёзы своими дрожащими пальцами, и веду нас к маме. Каждый шаг отдаётся эхом в оглушительной тишине дома. Мне страшно. Страшно увидеть вместо матери кровавое месиво, мне страшно, что отец не оставил ей даже шанса. Страх холодит мои жилы, парализуя волю.

Мы подходим к двери. Замираю на пороге, не решаясь сделать последний шаг. Сердце бешено колотится в груди и я закрываю глаза, делая глубокий вдох и толкаю дверь. Открывшаяся картина обжигает глаза болью.

Моё сердце сжимается от ужаса. Мама, Боже… моя мама выглядит как окровавленный кусок мяса. В светло-русых волосах запеклась кровь, губы разбиты, нос… Господи, у неё разбит нос, по всему телу, на безупречной белоснежной коже уже проступают синие, яркие синяки. Она смотрит на нас, и в её голубых глазах отражается такая боль, что мне кажется, я могу её почувствовать, ощутить на своей шкуре. Лицо в крови от побоев, кровь стекает на подбородок, капая на грудь, заливая кровавыми реками её дорогое платье. Но самое ужасное, что мы замечаем, как под ней с ужасающей скоростью расползается кровавое пятно, превращая дорогую белоснежную простынь в кровавое поле для битвы. Это кошмар. Это не может быть правдой.

Алекс вздрагивает ещё сильнее, и вырывая руку из моих пальцев падает возле мамы на колени. Маленькое тело сотрясается в беззвучных рыданиях. А я… я стою не в силах пошевелится, как пригвождённая к месту, я парализована страхом и отчаянием, чувствуя, как слёзы страха и ужаса душат меня, лишая воздуха. Ноги подкашиваются, но я нахожу в себе силы стоять, не упасть, не сломаться.

— Мамочка… мамочка… — всхлипывает Алекс, сотрясаясь от рыданий. — За что он так с тобой, за что, мамочка?

Алекс продолжает выть от рыданий, как маленький, раненый лисёнок, а я… я подхожу к маме, не в силах справиться с шоком, с ощущением полной беспомощности, беру маму за руку, поражаясь её бледности и хрупкости. Кажется, от прежней силы и жизнерадостности не осталось и следа. Её рука — тонкая, почти прозрачная. Подношу её к губам, вдыхая её запах. Ландыши и ваниль — запах мамы. Я хочу запечатлеть каждый миг в своей памяти, каждый момент, даже запах мамочки, который мне кажется самым родным на свете. Я навсегда запомню этот запах. Закрываю глаза, представляя, что это всё кошмарный сон, что сейчас я проснусь, и окажусь в безопасном месте, где нет окровавленной мамы, ненавистного взгляда отца, всего этого ужаса, что сейчас происходит с нами, где есть только добро, любовь и поддержка. Там, где брат заступался за нас, и мы прятались от всех бед под его крылом. Там, где отец был любящим и заботливым.

— Мама… мы можем как-то помочь тебе? Мама… что нам делать? — вопрос зависает в воздухе, тяжёлый, густой, он сковывает внутренности в тугой узел тревожности. Я не знаю, что мне делать, я беспомощна, я бессильна, я ребёнок. Но я знаю одно — я не могу потерять маму, мы не можем потерять маму, мама — самый светлый и добрый человек во всём мире. Если она умрёт… если она умрёт, я не знаю, что с нами будет.

— Я беременна, — отвечает мама, и в её глазах застыли слёзы. На миг она прикрывает глаза, слеза скатывается в уголках глазах, затем она снова открывает глаза и поправляясь, добавляет: — Была… я ждала ребёнка…

— Но ребёночек это же хорошо, — всхлипывает Алекс. — Папа же хотел ребёночка… почему же он теперь так тебя возненавидел?

Алекс продолжает всхлипывать, а я судорожно сжимаю руку мамы, пытаясь удержаться в реальности. Отец же хотел ещё сына, так почему? К чему такая жестокость? Это ведь был бы его наследник, как и Дэйв.

— Этот ребёнок… — мама замолкает и снова закрывает глаза, я вижу, как её грудь тяжело вздымается, потом, когда она открывает глаза слёзы градом катятся по её щекам, — Ваш отец, не отец этого ребёнка… поэтому он… так злится…

— Но как так вышло? — шёпотом произношу я, не в силах понять как такое могло случиться, что происходит? Этот вопрос остаётся без ответа. Знала ли мама, на что идёт, связываясь с другим мужчиной? Знала ли, что отец, этот жестокий и беспощадный человек, никогда не простит ей этого? Даже в свои семь лет я знаю, что в мире русской мафии предательство не прощается, за него платят кровью.

«Никаких вторых шансов!» — я вздрагиваю от того, как это наставление звучит в моей голове. Наставление отца. Пытаясь собраться с мыслями перевожу взгляд на маму.

Я вижу, как она тяжело вздыхает, будто каждый вздох и выдох причиняет ей нестерпимую боль.

— Когда вы вырастите, я надеюсь, вы поймёте, но сейчас… я понимаю, что для вас это шок, но тот мужчина, он замечательный, правда, и он относился бы к вам с любовью и нежностью, он замечательный человек…

Она хватает меня за руку, словно пытается передать свою уверенность мне, что это всё правда. Но мне сложно понять, сложно принять тот факт, что отец, не единственный мужчина в жизни нашей мамочки, и что она, возможно, хотела его бросить ради другого мужчины. Рискнула бы она всем ради любви? Отдала бы нас в руки этого чудовища под именем отец или забрала бы с собой?

Внезапно дверь распахивается, и в комнату врываются люди в белых халатах. Они быстро и слаженно начинают работать, отталкивая нас с Алекс в сторону. Последнее, что я вижу, прежде чем нас почти силой выталкивают из комнаты, как они склоняются над мамой, пытаясь стабилизировать её состояние. Последний взгляд на её окровавленное тело остаётся в моей памяти навсегда. Дверь за нами захлопывается, обрывая связь с этим ужасом, но не с болью.

Алекс продолжает безутешно всхлипывать, её маленькое тельце содрогается от каждого рыдания. Я же стою, как каменная, утопая в боли и безысходности, не замечая ничего вокруг.

В голове пульсирует только одна мысль:

«Она не должна умереть. Мама не должна умереть».

Вдруг в дом врывается Дэйв. Наш пятнадцатилетний брат. Мы видим, как он запыхался, как его голубые глаза, игривые, озорные, сейчас горят от страха, ненависти… и ярости.

— Что происходит?! Где мама? — его голос звучит глухо, сдавленно, хрипло. Сейчас он совсем не похож на того обаятельного Дэйва, которым он всегда являлся. Сейчас это призрак, призрак самого себя.

— Дэйв… — Алекс начинает ещё больше заливаться слезами, её голос дрожит от ужаса. Я же стою, как вкопанная, не в силах пошевелиться. Ноги будто приросли к полу.

Дэйв стремительно подбегает к нам и прижимает нас к себе, обнимая крепко-крепко. Не в силах больше сдерживаться, я тихонько всхлипываю, прижимаясь к нему, как к единственному спасителю.

— Отец… — говорю я, и слова застревают в горле. — Отец избил маму до полусмерти… и я не знаю… сможет ли она оправиться…

Страх ледяной хваткой сдавливает горло, отнимая воздух. Я сильнее прижимаюсь к брату, словно в его объятьях смогу найти утешение, но это не так. Ничего меня не утешит. Никакие объятия Дэйва не смогут стереть из моей памяти окровавленную маму, холодный, ненавидящий взгляд отца, парализующий страх. Кажется, мир вокруг рухнул, и мы остались одни, беспомощные, в руинах нашей прежней жизни.

Повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Алекс и моим собственным надрывным всхлипом. Затем тишину разорвал звук открывающейся двери. Мы оторвались друг от друга. В дверном проёме стояли врачи. Их лица… их лица были бесстрастными, но в глазах читалось скорбное сочувствие, от которого становилось ещё хуже. Они избегали нашего взгляда.

Врачи внесли носилки. Движения их были отточенными, профессиональными и от этого ещё более пугающими. Они действовали так, словно всё это было привычной, рутинной процедурой. Словно каждый день они сталкивались с подобным насилием, с подобной трагедией.

Они переложили маму на носилки. Она была безвольная, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Прежняя мама, сильная и красивая, исчезла, оставив лишь жалкое подобие себя. Её тело было таким хрупким, таким неживым, что казалось, будто она вот-вот рассыплется в прах.

Затем произошло то, чего я боялась больше всего. Один из врачей взял белоснежную ткань и медленно, с какой-то зловещей торжественностью, накрыл ею маму. Сначала ноги, потом тело, и наконец… лицо. Последний кусочек мамы, который я могла видеть, был скрыт под этой белой пеленой. Мир померк, и я поняла, что это значит. Мамы больше нет. Она умерла.

В моей душе словно что-то сломалось. Вся та боль, весь тот страх, всё то отчаяние, которое я сдерживала, вырвалось наружу. Я увидела комнату. Кровь… повсюду была кровь. На на полу, на кровати, даже га стене. Её было так много...

Мир перевернулся. Тошнота подступила к горлу, сдавливая его, не давая дышать. Меня затрясло. Я содрогнулась и меня вырвало. Снова и снова. Желудок выворачивало наизнанку, извергая всё, что было внутри.

Я слышала звуки вокруг себя, но не могла их разобрать. Я слышала дикий, нечеловеческий вопль Дэйва. Он был полон боли, ярости, отчаяния. Слышала истерику Алекс, её плач стал каким-то неистовым, безудержным. Но я не могла пошевелиться. Не могла ничего сделать. Кажется, мой желудок никогда не успокоится, он просто хотел вырвать самого себя, вырвать всю боль, весь ужас, который терзал мою душу.

Сквозь пелену тошноты и ужаса я услышала слова Дэйва. Его голос дрожал от ненависти, от неконтролируемой ярости. Слова были произнесены глухо, сдавленно, но каждое из них врезалось в мою память.

— Он… поплатится… за… всё!