Продана (СИ)

Глава 11. Кассиан

Аукцион. Настоящее время

Я сижу в зале, стараясь слиться с тенью, не привлекать к себе ни единого взгляда. Это не просто аукцион невест, а настоящий балаган, издевательская пародия на благородство. Тяжёлые, затканные золотом портьеры, вычурная лепнина, напоминающая о давно минувшей эпохе, бархатные, алые занавесы, скрывающие за собой невесть что, и хрустальные люстры, безжалостно высвечивающие всю эту клоаку. Место, призванное демонстрировать изысканный стиль, подкупает своей помпезностью. Именно здесь, за этими стенами, процветает та мерзость, которая для многих стала бы последней каплей. Прискорбно конечно, но мне плевать. Пусть я дьявол, и буду гореть в аду, но это случится после моей смерти, не сейчас.

Здесь, в этом месте, торгуют девушками. И не просто девицами на выданье, а дочерьми влиятельных мафиозных кланов. Это верх цинизма, сплетение власти и бесчеловечности. Но именно это мне и нужно было. Полное, окончательное унижение того, кто считает себя хозяином этого мира.

В предвкушении мести я тщательно продумал каждую деталь. Мои люди, преданные до мозга костей, уже сделали всё возможное, чтобы подкупить членов жюри. Этот ублюдок, — Владимир Лисовских, — для начала, потеряет самое дорогое, что у него есть — своих детей.

Я сделал так, чтобы сестёр разделили, лишив их возможности поддержать друг друга в этот час. Пусть каждая из них столкнётся со своей участью в одиночку, а их отец захлебнётся в отчаянии бессилия. Эта вендетта — моя личная одержимость, и я не намерен проявлять ни капли милосердия к потомству моего врага. Весь их род вкусит такую горечь, которую они никогда прежде не знали.

Наконец, на сцене появляется она. Милана. Я невольно прищуриваюсь, пытаясь разобрать свои чувства. Что я испытываю, глядя на неё? Внешность… действительно странная, необычная. В ней нет ничего от идеальной красоты итальянок, с их оливковой кожей, чёрными, гладкими волосами и карими глазами. Я пытаюсь рассмотреть её получше, разглядеть каждую деталь.

Я помню её мать, эту русскую шлюху. Светлые, светло-русые волосы, бледная, фарфоровая кожа. Несмотря ни на что, она славилась своей красотой, типично славянской. Хочется сплюнуть от отвращения. Но я сохраняю непроницаемое выражение лица. А вот её дочь — Милана. Она совсем другая. Кожа тоже светлая, почти что прозрачная, а эти веснушки… просто нелепость какая-то. Почему все твердят, что она не уступает матери в красоте? Я не понимаю.

Я снова осматриваю её с головы до ног. Невысокая, даже хрупкая с виду. Иронично, учитывая, кто её отец. Поднимаю взгляд выше и отмечаю стройные ноги, округлые бёдра. Мой взгляд невольно задерживается на груди, удивительно полной для такой юной девушки. Я хмурюсь, одергивая себя. Что я вообще делаю? Но я продолжаю смотреть, не в силах оторвать от неё взгляд. Моё внимание цепляется за волосы. Просто уродство. Рыжие, кудрявые, слишком яркие. Безвкусица. Пытаюсь сосредоточиться на её лице.

Да, черты лица довольно миловидные. И не скажешь, что она дочь того самого Владимира Лисовских, отпетого ублюдка, который только портит этот мир своим существованием.

Сначала она оглядывала сцену, видимо, в поисках своей сестры. Какая наивность. Её сестра будет куплена. Не мной. Внутри меня разливается садистское удовольствие, но я сдерживаю безумную улыбку.

Взгляд Миланы устремляется в зал. Я вижу её глаза. Хочется подойти ближе, рассмотреть их получше. Они как два ярких голубых пятна в этом зале. Необычные. Непривычные для моего окружения. Я невольно хмурюсь. Мне не должно ничего нравиться в ней, ничего. Я отсекаю прочь любые проявления слабости. Только месть и ненависть. Единственное, что имеет значение — это нанести Лисовских удар ниже пояса, когда он узнает, в чьи руки попала его дочь. Он заплатит за всё.

С каждым произнесённым именем она уходит всё глубже в себя, пытается взять себя в руки, её тело мелко дрожит. Но я не замечаю ничего вокруг. Всё моё внимание сконцентрировано на ней — на этой хрупкой рыжеволосой девушке, казавшейся ярким пятном в этом театре жестокости.

Ведущий произносит её имя, и Милана вздрагивает, устремляя взгляд на говорящего.

— Милана Лисовских… — ведущий словно смакует каждый слог её имени. Я продолжаю наблюдать за ней. — …дочь влиятельного босса русской мафии. Самого Владимира Лисовских, представляете?

Низкий, утробный смех расползается по залу. Смех тысячи мужчин, чьи взгляды прикованы к ней. Внутри поднимается волна ярости. Хочется схватить эту девчонку и укрыть её от этих похотливых взглядов, чтобы никто не смел даже смотреть на неё. Эта девчонка — моя. Моя собственность, и будет принадлежать только мне.

Невольно сжимаю кулаки, стараясь сдержать ярость внутри. Её голубые глаза становятся больше… А щёки заливает яркий румянец… Так необычно… Хочется прикоснуться к этой коже… Схватить за тонкую шею… Почувствовать её хрупкость под своими пальцами. Улыбка невольно касается моих губ. Нет, я не убью её. Пока.

Снова этот приторный голос ведущего врывается в моё сознание, отрывая от этих мыслей.

— И, — голос ведущего становится каким-то грудным, глубоким, — в свои двадцать два года Милана девственница. Не тронута.

Я невольно усмехаюсь. Не тронута? Девственница? Хочется расхохотаться в голос, запрокинув голову. Дочь шлюхи — девственница? Как иронично. Хотя, зная этого ублюдка, я не удивляюсь. Наверное, хотел продать дочек подороже, и девственность — гарант этой выгодной сделки. Ну что же. Бывает. Теперь его дочь в моих руках, но я не собираюсь касаться её. Милана останется девственницей до конца своих дней. Это будет её персональным адом.

Тяжёлый воздух в зале, кажется, звенит от напряжения. Милана, как загнанный зверёк, часто вздымает грудь, пытаясь унять дрожь. Страх? Прекрасно. Именно его я жажду увидеть. Я знаю, что она ещё не до конца осознает, кто станет её покупателем, кто станет её палачом. Улыбка, хищная и довольная, медленно расползается по моим губам.

Слишком долго я ждал этого момента, вынашивал его в каждом своём вздохе. Момента, когда нанесу Владимиру Лисовских сокрушительный, неотвратимый удар.

Он заплатит за смерть моего отца, за ту дыру, что образовалась в моей душе после его потери. Отец был единственным родным мне человеком, единственной опорой в этом жестоком мире. И теперь Лисовских ответит за это жизнями своих детей, а затем и собственной.

— Итак, господа, — голос ведущего, пропитанный фальшивой учтивостью, звучит как выстрел. Хищники в зале, как по команде, обращают свои алчные взгляды на ведущего, но я не спускаю глаз с Миланы. — Какова будет первоначальная цена за эту редкую жемчужину? Кто первый?

Внутри меня зарождается звериный рык. Хочется закричать, что эта рыжеволосая дьяволица — моя, что она принадлежит мне безраздельно.

Сжимая зубы до скрипа, я сдерживаю рвущиеся наружу эмоции, наблюдая, как эти похотливые самцы торгуются за неё, как за кусок мяса. Выкрикивают её имя, называют цену, которую готовы отвалить за её тело. На моем лице расцветает улыбка предвкушения. Я знаю, кому она будет принадлежать, кто её купит и сделает её жизнь нескончаемой пыткой.

Терпение лопается, как натянутая струна. Я больше не могу ждать, не могу спокойно наблюдать за этой грязной сделкой, где она выставляется на всеобщее обозрение.

Мой взгляд скрещивается с её. Кажется, она замечает, что я не свожу с неё глаз. Её голубые глаза, полные тревоги и непонимания, приковываются ко мне, словно я змея, заворожившая её своим гипнотическим взглядом.

Ненавижу, блядь, ненавижу всё, что олицетворяет эта девушка. Её голубые глаза, её рыжие волосы, всё в ней — это напоминание о моей утрате, о том, что у меня отняли. Мой отец заплатил собственной жизнью за мимолетную любовь к ее шлюхе-матери. Мерзкой, глупой шлюхе.

Я замечаю, как её глаза расширяются, как в них вспыхивает животный ужас. Она, кажется, видит во мне эту ненависть, ту самую пропасть, что разделяет нас. Это прекрасно. Пусть знает, что её ждёт впереди.

Я поднимаюсь. Медленно, плавно, неотвратимо, продолжая сверлить её взглядом. Я пригвождаю её к месту, не давая шанса отвести от меня взгляд. Пусть знает в лицо своего хозяина, своего будущего мучителя.

— Два миллиона долларов, — произношу я, и мои губы расплываются в циничной усмешке.

Шок. Замешательство. В её глазах читалось отчаянное желание осознать, в чьи руки она попадёт. Но она знает меня, я уверен в этом. В наших кругах сложно было не слышать моё имя, выжженное огнём на репутации. Она не исключение. Я буду наслаждаться её ужасом, упиваться им, пожирать его.

Ведущий облизывает свои губы, а его глаза загораются хищным блеском.

— Два миллиона! Кто больше, господа?! — Он оглядывает зал, предвкушая куш.

Я стою на месте, не в силах оторвать взгляд от Миланы, предвкушая тот момент, когда она окажется в моей власти, в стенах моего дома. Зал затихает, будто ощущая исходящую от меня мрачную энергию, энергию опасности. Все застыли, смотрят на девушку, словно она сейчас попадёт в лапы дьявола. Они правы. Это её приговор. Отсюда она не уйдёт ни с кем, кроме меня. Она — моя вещь, моя собственность, моя месть. Полностью принадлежит мне.

Ведущий откашливается, и его голос звучит слишком громко в моих ушах.

— Два миллиона долларов — раз! Два миллиона долларов — два! Два миллиона…

Он замирает на мгновение, обводит жадным взглядом молчаливую толпу и, убедившись, что никто не собирается перебивать, выкрикивает:

— Продана!

Я выдыхаю. Наконец-то. Милана у меня в руках. Вот и всё. Ведущий, словно очнувшись, пытается подать ей руку, но я вижу, как девушка застыла в шоке, словно окаменела. А руку этого ведущего мне хочется отрубить, чтобы он и думать забыл о том, чтобы касаться того, что принадлежит мне. Но она не принимает его руку, её глаза прикованы ко мне.

«Хорошая девочка»

Улыбка расползается на моем лице, я не в силах сдержать самодовольства. Мой план идеален, и он срабатывает, как швейцарские часы.

— Ваше имя, сэр?

Я смотрю на ведущего холодно, отстранённо. Скажи спасибо, что не притронулся к ней, иначе костей бы не собрал.

— Кассиан… Кассиан Росси! — произношу я твердо, чеканя каждый слог своего имени.

Мой взгляд продолжает сверлить Милану, и, кажется, с её губ слетает беззвучное "О, Боже". Я не могу сдержать усмешки. Эта сучка поняла, кто перед ней. Значит… она уже знает, что её ждёт. Какая умничка.

Терпение на исходе, и я медленно направляюсь в самый центр зала. Мои люди, тенью следуя за мной, образуют вокруг меня щит. А Милана застыла на месте, но потом я вижу, как она, сжимая руки в кулаки, спускается со сцены, отчаянно пытаясь сдержать ужас на своём лице.

Эти её жалкие попытки самоконтроля только забавляют меня. Она подходит всё ближе, и я не могу отделаться от чувства, что с каждым её шагом до моих ноздрей доносится её запах… чертовски сладкий, какой-то… невинный. Я ненавижу сладкое, но невольно вдыхаю поглубже, кажется, этот запах заполняет всё моё нутро, концентрируется даже на языке. Хочется выругаться, но я стою неподвижно, неотрывно наблюдая за ней.

И когда она подходит совсем близко, её выдержка дает трещину, она падает к моим ногам и… её рвет. Слабость. Отвратительно.

— Мерзость… — произношу я холодно, даже брезгливо.

Она слышит это и, когда ей удаётся успокоить желудок, поднимает на меня свой взгляд голубых глаз. Испуганный, но ещё хранящий искры непокорности.

— Ну здравствуй, дочь шлюхи! — произношу я, смакуя каждое ругательство.