Продана (СИ)

Глава 1. Милана

Моё тело начинает мелко дрожать, но не от страха, нет. Я хочу её убить. Я хочу взять пистолет, и пристрелить её. Даже если бы она была на расстоянии, моя пуля попала бы в цель. Я знала это наверняка, я идеальный стрелок. Но на этом аукционе… шансы пронести оружие просто испарились. Я беспомощна, я слаба и уязвима. А они все этим пользуются.

И у меня нет никакого другого выбора, как использовать своё невидимое оружие — моё спокойствие и принятие ситуации. Я беру себя в руки, выпрямляю спину, и, не отрывая от неё взгляда, медленно поднимаю подол своего коктейльного платья, демонстрируя свои округлые бёдра и тонкую ткань атласных трусиков, в тон моему платью. Демонстрация. Я даже не знаю, кто я в этот момент — жертва, или победитель.

Она наклоняется и отводит мои трусы в сторону. Дыхание учащается. Меня никто и никогда так не трогал. Это просто высшая точка мерзости, но я стискиваю зубы, чувствуя, как её палец входит в меня, исследуя стенки моего влагалища, словно там вовсе не влагалище, а какая-то марианская впадина, готовая поглотить всю грязь этого места.

Она вытаскивает палец, и я выдыхаю. Всё… я пережила ещё одно унижение. Я не сломана, я живу дальше. Она отдёргивает мои трусы и ткань платья обратно. Я вижу, как на её лице появляется одобрительная улыбка.

— Да, действительно девственница, — говорит она таким будничным тоном, будто я свеженький хлебушек на прилавке, только-только из духовки.

Омерзение. Меня тошнит от всего происходящего. Хочется бежать, спрятаться, никогда больше не видеть эти лица.

— Становись теперь на весы, сейчас измерим твой рост и вес, и его соотношение…

Я сжимаю руки с такой силой, что на ладонях обязательно останутся следы в форме полумесяца. Обида — это деструктивное чувство, но как его побороть?

Сцепив зубы, я подхожу к ростомеру-весам. Вот она я, как на ладони, и никто не спросит о моём желании, и о моей потребности. Я словно заключила сделку сама с собой — нужно молчать, чтобы остаться в живых.

Я стою на весах, как товар на ярмарке. Как же мерзко это осознавать, но я позволяю ей делать свою работу. Она записывает что-то в свой блокнот. Её движения отточены, бесстрастны. Она — машина, запрограммированная на унижение.

Наконец, она убирает блокнот в карман и бросает через плечо:

— Низковата, конечно, всего 5 футов и 4 дюйма. Но девственность, возможно, компенсирует этот недостаток.

Я продолжаю следить за ней с тем превосходством и спокойствием, на которое только способна. Пусть она не видит мою боль, мою ярость. Моё тело здесь, но мой разум — нет. Он где-то далеко, в безопасном месте, где нет ни этой мерзкой женщины, ни этого аукциона.

— Ладно, можешь выходить… свободна! — произносит она отрывисто, как отрезает.

Не раздумывая, натягиваю свои туфли-лодочки, и пулей вылетаю из-за этой проклятой ширмы. Чувствую, как лёгкие судорожно втягивают воздух. Что ждёт меня дальше? Кто купит меня? И вступится ли за нас отец после продажи, или ему окончательно плевать на нас и кроме своей "Братвы" его больше ничего не интересует?

Я подхожу к свободной софе и усаживаюсь, разглядывая других девушек. Они кажутся такими же потерянными, как и я, но в их взглядах больше обречённости. Я знаю, что обязательно вырвусь из этой ловушки. Я, и моя сестра Алекс. Мы есть друг у друга. Только сможет ли спастись брат? Или, если мы вырвемся, его ждёт смерть? Я стараюсь об этом не думать, рассматривая помещение.

Закулисье этого "театра" — вычурное и отполированное до блеска, как дорогой гроб. Тяжёлый бархат драпирует стены, приглушая звуки и создавая атмосферу интимности, которая здесь совершенно неуместна. Хрустальные люстры, кажется, соревнуются друг с другом в роскоши, но их свет не рассеивает мрак, окутывающий это место. Позолоченные рамы картин скрывают скрытые камеры, я уверена в этом.

Это не театр, а мерзкий маскарад. Здесь продают не билеты, а судьбы, и зрители — богатые, влиятельные мужчины, жаждущие власти и обладания. Этот аукцион — не просто способ заработать деньги, это способ получить поддержку влиятельных семей мафии. Только не в моём случае. В моём случае это ультиматум: или мы на торгах, или жизнь брата.

Но я знаю, что даже если мы согласимся, гарантий нет. Ложь в мире мафии — оружие. Я вижу, как девушки украдкой переглядываются друг с другом, в их глазах — страх и надежда — две противоположности, которые отчаянно борются за первенство. Все они как бабочки, попавшие в паутину. И я одна из них.

— Все на сцену, быстро! — этот грубый окрик вырывает меня из оцепенения.

В этот момент я вижу, как в закулисье вваливается мужчина. Он средних лет, с тщательно зачёсанными назад тёмными волосами, отливающими неестественным блеском лака. Его лицо, с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами, кажется высеченным из камня — холодное и непроницаемое. На нем безупречно сидящий смокинг, подчёркивающий его властную осанку. Он небрежно машет руками, словно сгоняя скот на бойню, зазывая всех нас на сцену.

Ох, этот ад… Сцена, где куча похотливых, надменных мужчин будут оценивать "товар". Искать свою идеальную "невесту". Ту, что будет молчать, безропотно подчиняться, удовлетворять их самые мерзкие желания. Возможно, для многих семей этих девушек такая сделка — шанс на выживание, поддержка в виде этих отвратительных существ. Но лично для меня — это билет в один конец. Ненавижу! И осознание собственного бессилия душит меня лишая рассудка.

Девушки вскакивают с софы, как по команде. Они как куклы, дёрнутые за нитки. В их движениях — нервная суетливость, в глазах — смесь страха и обречённости. Все они одеты в эти унизительно одинаковые коктейльные платья пастельных оттенков. Все — как на подбор, идеальные и безупречные. Стройные фигуры, красивые причёски, профессиональный макияж. Но за всем этим лоском — пустота и отчаяние.

И я — одна из них. В моём атласном платье, идеально сочетающимся с цветом моих трусиков. Марионетка, готовая к выступлению.

Мужчина повторяет, теперь громче, жёстче:

— Всем на сцену! Немедленно!

Нам ничего не остаётся, как подчинится, и вот, я выхожу на "сцену". Софиты бьют в лицо, обжигая зрачки. Я зажмуриваюсь, давая глазам время привыкнуть к этому невыносимому свету, и чувствую, как предательски щиплет в уголках глаз. Слёзы душат, грозя сорваться вниз по щекам, но я с усилием заставляю себя дышать ровно, не позволяя себе расклеиться. Сейчас не время для слабости. Пан или пропал.

Я медленно открываю глаза, и передо мной открывается зрелище, от которого подкашиваются ноги. Боже… тысячи мужчин! Они сидят в полумраке, как хищники в засаде, и их взгляды обжигают меня хуже софитов. Их так много, они везде, они давят своим присутствием, и я чувствую, как тошнота подступает к горлу. Я сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные отметины. Боль отрезвляет, возвращает меня в реальность. Сейчас не время поддаваться панике. Я сильная. Я выживу.

Я перевожу взгляд на мужчин, и меня пробирает дрожь. Они все разные: одни — старые, с дряблой кожей и хищным блеском в глазах, другие — молодые, дерзкие, самоуверенные, с циничными усмешками на лицах. Но всех их объединяет одно — власть, ощущение собственной силы и полная безнаказанность.

Итальянцы… Чёрт возьми, их здесь слишком много. Отец всегда говорил, что итальянцы — самые мерзкие и жестокие люди, хотя, наша "Братва" ничем не лучше. Слухи о кровожадности русской мафии ходят по всей Америке, как легенда, обрастая всё новыми и новыми чудовищными подробностями.

Я пытаюсь переключить внимание, и взгляд мечется по лицам девушек, стоящих рядом со мной на сцене. Ищу Алекс, мою сестру, единственного родного человека, на которого я могу положиться в этом кошмаре. Но её нигде нет.

Блондинка с полными губами, брюнетка с вызывающим взглядом, девушка с бледным лицом и запавшими щеками, высокая и надменная, с точёными скулами и отрешённым взглядом. Все они, как наглядное пособие для учебника по генетике, но в этой пёстрой толпе нет ни одной девушки моего роста, ни одной с длинными, гладкими, тёмно-рыжими волосами.

И тут меня пронзает осознание происходящего. Моей сестры тут нет. Она за кулисами. Нас разделили по возрасту не просто так. Она… более лакомый кусочек, потому что младше меня. Мерзкие ублюдки! Они хотят выставить сначала меня, а потом её, чтобы подогреть интерес и сорвать ещё больший куш. Ярость захлёстывает меня с головой, но я сдерживаю её. Нельзя показывать свои истинные эмоции.

Софиты бьют в лицо, но теперь я к ним привыкла. Я стою неподвижно, как неживая. Не слышу, что бормочет этот лощёный тип в смокинге — его голос тонет в гуле голосов, в этом зверином рыке толпы. Он здесь ведущий, конферансье на этом пире похоти. Но внезапно я вздрагиваю. Сквозь этот гул пробивается моё имя.

— Милана Лисовских…