Эксклюзивные права на тело

Глава 24

Вино, к которому я прикладываюсь в момент этого заявления, попадает мне не в то горло. Прокашлявшись, я открываю Корельскому глаза на его заблуждение:

— Ты меня с кем-то перепутал. Восемь лет назад нам просто негде было столкнуться.

Я абсолютно уверена в том, что говорю.

Тогда я была первокурсницей, совершенно домашней девочкой, которая по примеру сестры училась, училась и ещё раз училась, и в отличие от многих девчонок из группы я не особо увлекалась развесёлой студенческой жизнью с вечеринками, ночными клубами и поездками на турбазы. Где бы мы могли встретиться с Ярославом в то время?

Сколько ему тогда было? Двадцать три? Двадцать четыре? Что мог забыть мажор и сынок криминального авторитета в тех местах, где бывала я?

Да, район, где мы жили, когда-то «держал» отец Корельского, но с тех пор много воды утекло. Кажется, вся их семья переехала в более респектабельную часть города, когда я была ещё соплёй, и Ярославу делать там делать было абсолютно нечего. Не ностальгия же его замучила по детству в окружении парней в бронниках на нашем маленьком рыночке? А потом писали, что старший Корельский перебрался куда-то за границу. Вроде на Сардинию. Мы ещё удивлялись, что не на Сицилию. Было бы логично, так сказать, круго́м мафия, все свои.

— И тем не менее, всё так, как я говорю, — не соглашается со мной Ярослав. — Очень странно, что ты меня не помнишь.

Я прищуриваюсь на Корельского, оценивая его слова.

Это что-то на самодовольном.

Считает, что был таким незабываемым, а я посмела его не вспомнить?

Он потому зациклился?

Залпом допиваю вино.

— Знаешь, даже не представляю, как мимолётная встреча могла заставить тебя запомнить меня.

Вместо ответа, Корельский демонстративно сосредотачивается на ужине.

То есть вот как?

Он не собирается мне ничего рассказывать?

Я так сжимаю вилку, что костяшки пальцев белеют.

Ничего. Мои семнадцать-восемнадцать были крайне бедными на события. И с памятью у меня всё в порядке, что бы ни говорил Ярослав. Я сама вспомню, если, конечно, он не пудрит мне мозги.

— Хорошо, — скриплю я зубами. — Идею твою с ловлей нехороших людей, я поняла. Но зачем, ты позволил мне узнать, что ты в курсе готовящейся кражи?

Корельский морщится:

— Я надеялся, что ты сразу примешь нужную сторону. Напрасно, видимо. Недосмотрел. Упустил из вида ситуацию со Светланой. Я знал, что у тебя есть сестра, но поскольку особого участия в твоей жизни она не принимала, я не интересовался её личностью.

Он снова даёт понять, что серьёзно рылся в моей жизни и знает очень много. «Яблочко от яблоньки»… Может, даже об этом в курсе. А может, и нет. Раз сестру проморгал, то и остальное мог профакапить. В любом случае я точно не стану спрашивать у Корельского, как много он накопал.

А в том, что Света — его упущение, в котором ему так неприятно признаваться, ничего удивительного.

Сестра старше меня на пять лет, и к тому моменту, как я поступила в универ, она свой уже закончила и уехала в Москву, работать и искать богатого мужа. С каждым годом мы виделись все реже, а в последнее время только перезванивались, за что, похоже, надо сказать отдельное спасибо её мужу.

— А что за второй акт спектакля? — припоминаю я Ярославу его же слова.

— Сегодня вышло замечательное интервью с Данилом Староверовым, которое заставит зашевелиться даже тех, кто предпочитает не действовать, а выжидать. А мой приятель Витя Воронцов подлил масла в огонь. Советую посмотреть это интервью, как будет время. Сможешь понять, почему тебе лучше не оставаться одной, пока всё не утихнет.

Не знаю, кто такой Витя Воронцов, видимо, из тех, кто всё ещё оставался Зинину не по зубам. А вот имя Данила Староверова у меня на слуху. Молодой гений, поднявший бизнес в айти-технологиях. Поговаривали, что у него связи в оборонке. Но это мелочи. Почти все, кто с ним знаком, говорят, что Данил — крайне злопамятный, принципиальный и беспощадный. Жуткий интриган и манипулятор. И кобель. Не знаю, с чего эта информация сохранилась в моём мозгу, возможно, я услышала её на каком-то приёме в женском туалете.

Наверно, на этой почве они и сошлись в своих целях с Корельским, хотя Староверова Ярослав своим приятелем не назвал.

— Как это мило с твоей стороны, позаботиться обо мне, — цежу я.

Корельский предпочитает проигнорировать мой сарказм:

— Тебе не сто́ит беспокоиться. Уже завтра все заинтересованные лица будут знать, кто теперь владеет архивом, и о тебе позабудут. Разве что у Зинина останутся претензии, но с этим я разберусь.

— Завтра? — оживляюсь я. — Почему не сегодня?

— Нужно, чтобы некоторые успели сделать несколько недальновидных поступков. Чем больше ошибок они совершат, тем лучше, — Ярослав подливает мне вина́.

— Значит, — я слежу за тем, как тёмно-красная жидкость с густым рубиновым отсветом заполняет бокал, — уже завтра я смогу вернуться домой?

— Нет, — резко отвечает Корельский.

— Но почему? — я поднимаю на него недоумевающий взгляд.

— Эмма, как ты думаешь, насколько быстро не самые глупые люди сделают вывод, что ты мне не безразлична, и захотят надавить на меня через тебя?

— С какой стати им делать такие необоснованные выводы? — поражаюсь я.

Ловлю себя на том, что нервничаю всё сильнее и уже плохо контролирую руки. Они сами тянутся то поправить прядь волос, выбившуюся из пучка на шею, то покрутить цепочку.

— Сама посуди, разве стала бы ты ради чужого человека так подставляться, чтобы украсть компромат у Зинина? А потом нас с тобой видели в ресторане. Кстати, ты отлично смотрелась в моём пиджаке, фотографии выйдут очень романтичными.

— К-какие ф-фотографии? — шалею я.

И чтобы хоть чем-то занять руки, беру бокал.

— Ты не заметила слежку? — приподнимает Ярослав брови. — С другой стороны, это хорошо, что они будут знать, что ты моя женщина.

Я вздрагиваю.

Он не сказал: «они будут думать», он сказал: «они будут знать».

Да что Корельский себе позволяет?

Собираясь высказать ему всё, что я думаю по поводу его манипуляций, я резко подаюсь вперёд, забыв про бокал в руке.

От этого движения вино выплёскивается через край, попадая мне на руку и заливая шёлк платья.

— Чёрт! — я вскакиваю и ищу глазами салфетки, стараясь не смотреть на то, что стало с тканью.

От вида тёмного, похожего на кровавое, пятна мне становится плохо.

Восемь лет прошло, а меня всё ещё иногда накрывает.

— Эмма, — хмурится Корельский, — ты побледнела. С тобой всё в порядке?

Нет, не в порядке, но сказать я об этом не могу. Голоса нет. Горло словно сковано ледяными обручами.

И пульс стучит в ушах нарастая, когда, промокая пятно протянутой мне Ярославом тканевой салфеткой, я вижу розовые разводы на белом полотне.

Даже мутить начинает.

Словно в сломанном проекторе прокручиваются цветные диафильмы воспоминаний из прошлого, которое я стараюсь забыть, когда апрельским тёплым вечером я сидела в пыли на асфальте недалеко от родного подъезда, и руки мои были в крови.

Не моей.