Эксклюзивные права на тело

Глава 6

Затолкав ныне ущербный чемоданчик в прихожую, я затаскиваю внутрь и корзину.

Плотный глянцевый квадратик с от руки написанным текстом, приложенный к букету, весь в каплях воды. И они кажутся мне ядом, проникающим сквозь кожу пальцев.

«Я предупреждал. К.»

И это «К.» — явно не Костя.

По общему тону записки становится ясно, что это Корельский.

Несмотря на красоту отборных роз, чьи шелковистые упругие бутоны манят прикоснуться, у меня усиливается дурное предчувствие, не покидающее меня с того момента, как Зинин потребовал добыть нужный файл.

Господи!

Я прячу лицо в ладонях. Что им всем от меня нужно?

Когда это всё закончится?

Зачем Корельский прислал цветы? Что означает записка?

Какой смысл мне угрожать? Особенно теперь?

Застёгнутая под горло рубашка душит меня. Голова сейчас взорвётся. Пульс в висках стучит отбойным молотком. Мне нужно хоть немного поспать, иначе я сойду с ума.

Наплевав на вбитые с детства правила, я, раздеваясь на ходу и бросая одежду где попало, иду в душ. Долго стою под прохладными струями, уткнувшись лбом в гладкую плитку, но вода, стекающая по телу, не приносит облегчения напряжённому телу. Ощущение, будто каждый, даже самый маленький мускул окаменел, готовясь выдержать грядущий удар судьбы.

Уже даже не задаюсь вопросом, почему я? Почему все шишки достаются только мне? Я же всегда была такой осторожной, как можно было так вляпаться?

Я такая неудачница, что у меня везде крах: и в профессиональной сфере, и в интимной.

Мысли снова возвращаются к Косте.

Что я сделала не так? Ещё вчера мы мило разговаривали по телефону, планировали встречу, а сегодня он так подло и лживо отправляет меня на обочину.

Я умру старой девой в окружении сорока кошек.

Вполне реальная перспектива, если так посмотреть.

Наверное, уже даже не стоит и пытаться исправить ситуацию с личной жизнью. Очередной провал с каждым разом всё сильнее бьёт по самооценке и уверенности в себе.

Резко вырубив воду, вылезаю из ванной и, разглядывая себя в зеркало, стараюсь беспристрастно оценить то, что вижу.

Лет до двадцати я считала себя красивой. Вслух я, конечно, этого не произносила, чтобы не слышать от мамы: «Не задирай нос, и покрасивее найдутся». Хвалить у нас дома было не принято. И всё же, втайне от мамы я крутилась перед зеркалом и находила себя очень ничего.

И вот как я ошибалась.

Пока единственный, кто реально готов был со мной переспать, это Корельский.

Я гоню от себя воспоминания о его наглом поведении, о том, как он это делал. Уверенно, не колеблясь, задирал юбку, трогал меня там…

Чёрт!

Психанув, заворачиваюсь в банное полотенце и, оставляя мокрые следы, отправляюсь в кровать. Может, хоть сон прочистит мне мозги. Выспавшаяся я соображаю намного лучше.

Как назло, снится мне всякая муть, не очень разборчивая, но вязкая и тягостная, оплетающая меня своими путами и не позволяющая проснуться. Сначала я отказываюсь на крошечном пятачке суши посреди бескрайнего моря и паникую, что выхода нет . Эта фраза так и звучит в голове голосом Корельского. Потом оказываюсь у шезлонга, на котором лежит Ярослав. Я разглядываю мощное загорелое тело, плоский живот, длинный кривой шрам… Этот шрам снова и снова приковывает моё внимание, вызывая тревожное чувство. Вдруг картинка сменяется, и я вижу свои руки, залитые кровью, и начинаю задыхаться. В глазах темнеет на секунду. Я будто моргаю, а открыв глаза, вижу перед собой дверь, а сзади на меня наваливается Корельский, я всё ещё задыхаюсь, но уже по другой причине. Внизу живота сладко тянет, грудь наливается. Я хочу его внутри себя. Срочно. Немедленно. Иначе мне нужно будет завести сорок кошек. Просыпаюсь я на внезапно прозвучавшей во сне реплике Зинина: «Я больше не буду таким добреньким».

С колотящимся сердцем я сажусь на разворошённой постели и хватаю ртом воздух.

Это кошмар. Всего лишь кошмар.

Мне, похоже, пора к психотерапевту.

Вокруг темно, видимо, я проспала до самой ночи. Сознание ещё в тумане, но мне удаётся разобрать, что поднял меня звонок мобильного. Я долго соображаю, откуда доносится звук, и по всему выходит, что из прихожей, где я бросила все вещи.

Еле выпутавшись из влажной скомканной простыни, я, спотыкаясь, иду за телефоном. Так и есть, на полке возле вешалки светится экран, ударяя ярким светом по глазам. Капец, время три ночи. Вот это я вырубилась. Не меньше десяти часов продрыхла.

Звонит, естественно, Зинин.

Что ещё сдохло?

В это время суток он обычно или трахает шлюх, или спит, залив зенки.

Неохотно отвечаю на вызов.

— Пётр Евгеньевич, доброй ночи… — стараясь не сопеть, начинаю я, еле ворочая непослушным со сна языком.

— Ты! — визг Зинина впивается в мозг острой иглой, и было утихнувшая мигрень, возвращается. — Если я узна́ю, что это ты сделала, ты сдохнешь!

Я холодею.

— Что случилось? — стремительно просыпаясь, спрашиваю я, хотя догадываюсь, в чём дело. Корельский не стал откладывать свои планы в дальний ящик, и уже действует.

— Ты ещё спрашиваешь, сучка мелкая?