Эксклюзивные права на тело

Глава 34

Почему-то от заданного Яром вопроса, у меня от напряжения все внутри завязывается узлом недоброго предчувствия, прогоняя сладкую истому.

— Не помню чего? — хмурюсь я. — Провалами в памяти я вроде не страдаю.

— Меня не помнишь, — вздыхает Корельский.

И по мере того, как он рассказывает, меня накрывает воспоминаниями.

— Больше семи лет прошло, но я не думал, что ты не догадаешься. Мне было двадцать четыре, и в голове у меня гулял ветер, приправленный безбашенностью молодости и вседозволенностью, подаренной отцом…

Я слушаю тихий голос и покрываюсь мурашками.

То есть я не ошибалась, когда предполагала, что Яр был классическим мажором, золотым мальчиком с карманами, туго набитыми деньгами.

— Я был достаточно ужасен, чтобы такая, как ты, даже не посмотрела в мою сторону. Но до нашей встречи меня бы это не расстроило. Меня самого интересовали совсем другие… Мне нечем гордиться, Эмма. Кроме того, что я прожигал жизнь и отцовские бабки, которые он мне кидал, отсиживаясь за границей, я еще и нарывался постоянно. Краев не видел. Каждый день — вызов. Грезя «карьерой» отца, я творил дичь и мог вполне превратиться в беспредельщика. Какие-то махинации, первый не совсем легальный бизнес и все это на фоне пьяных оргий, дебошей и приводов. Адвокат отца постоянно меня вытаскивал из ментовки. Мне казалось, что жизнь такая и должна быть. Я накрепко усвоил, что выживают только сильнейшие, и представлял силу только такой.

Какой кошмар.

Молодой принц криминального мира, наверное, другим быть не может, но как же калечит психику среда…

— И за это тебя… — сглотнув, я снова поглажу шрам подушечкой пальца.

— Нет, — хмыкает Яр. — Удивительно, но не за это. Хотели насолить отцу, которого достать было сложнее. А я в каком-то пьяном угаре трехдневного бухалова оказался в районе, где у папаши остались не только друзья, но и те, кого он бортанул. Но в том, что произошло, виновата исключительно моя самонадеянность. Я же был чемпионом по тхэквандо, дрался хорошо, а поскольку голова была горячая, еще и часто. Спровоцировать меня на махыч ничего не стоило.

Корельский рассказывает, а я отмечаю, как у него проскальзывают словечки, подтверждающие его неинтеллигентное прошлое. Обычно у него более правильная речь, но сейчас, похоже, его волнует то, что он рассказывает, и ему сложнее контролировать себя.

— Драка дракой, но, когда их четверо и у одного есть нож, который в темноте заметить сложно, исход становится значительно предсказуемей и никак не зависит удали одного молодого барана. Так я осознал, что не всесилен и не бессмертен. Но я даже испугаться не успел, веришь? За себя, по крайне мере. А вот за тебя сильно.

— За меня? — поразилась я.

Да я была самая домашняя девочка на районе.

— Эмма. Поздний апрель, уже темно, парень с распоротым боком, прислонившийся в покосившей низкой ограде палисадника… — перечисляет Яр, и меня прошибает озноб.

Я неосознанно впиваюсь ногтями в бок Корельского, грозя нанести ему новую травму, но не обращаю на это внимания.

— Сейчас миленький, хороший мой… Сейчас… Где …? — я реву с подвывом. Мне страшно.

— Бок, — хрипит парень. — Больно…

— Скорую… Я сейчас… — я дрожащими пальцами набираю экстренный вызов.

И мне кажется, я схожу с ума, слушая гудки дозвона. А после истеричного разговора с оператором и его холодного бесчувственного «ждите», я впадаю в истерику.

Единственное, что крутится в голове: это слова о том, что надо зажать рану, и что нужно постараться не дать парню отключиться, чтобы он мог рассказать медикам скорой помощи о ранении.

И я тараторю, как заведенная. Сердце колотится так сильно, что меня тошнит.

Я стараюсь не смотреть на руки, обагренные теплой кровью. И давлю, давлю…

Я задираю лицо к небу и разглядываю чернь, лишенную звезд. Несу какую-то ересь, заставляя парня меня слушать. Я рассказываю ему про себя, про учебу, какие-то факты из мира животных… Становится холоднее, мне страшно, что скорая никогда не приедет.

И когда парень заваливается на бок, я сажусь рядом с ним в асфальтную пыль, укладываю его голову себе на колени и продолжаю свой панический монолог.

Меня трясет, я не смотрю в лицо своему найденышу, потому что боюсь не увидеть на нем признаков жизни. А так… пока он теплый, еще есть надежда.

Парень отключается до приезда скорой, сказать медикам мне нечего, кроме того, что он жаловался только на бок, хотя у него расцвечено кровоподтеками лицо и костяшки сбиты.

Я хотела потом позвонить в больницу, чтобы узнать, обошлось ли.

Даже у врачей спросила, куда его повезут.

Но мне было очень страшно узнать, что парень мог не выжить. Я бы винила себя, что чего-то не сделала, не оказала нужную помощь…

Да и после того, как вернулась домой, я молчала несколько суток.

Наговорилась.

— Так это был ты? — сдавленно спрашиваю я, вынырнув из кошмарных воспоминаний и слизывая соленые слезы, попавшие на губы.

Вместо ответа я получаю еще один поцелуй в висок.

— Ты выжил… — бормочу я, уткнувшись ему в грудь горячечным лбом. — Выжил. Господи, слава богу…

Слава богу, на мне нет вины.

— Выжил, Эмма. Я очень хорошо помню твое лицо на фоне темного неба. Почти ангел. Ты сидела надо мной, плакала и рассказывала что-то. Тогда я не вникал в смысл слов, просто вслушивался в голос. Правда, когда я очухался в больнице, оказалось, что я помню все. Первой мыслью было поблагодарить тебя, но ее почти сразу заменила другая, на которой меня нехило заклинило. Мне нужно было тебя присвоить.