Эксклюзивные права на тело

Глава 46

Господи… Этот чертов комод, единственная массивная вещь в комнате, и я не могу его сдвинуть. Не успеваю.

И под рукой не ничего, что могло бы послужить мне для зашиты. И бегун из меня сейчас никакой. Перед глазами все плывет, подвернутая нога ноет. Взгляд падает на обувь. Я стаскиваю босоножки, поудобнее перехватывая ту, что пока еще имеет каблук.

Под скрежет проворачивающегося в замочной скважине ключа, я на цыпочках иду к двери и встаю так, чтобы, распахнувшись, она хотя бы ненадолго скрыла меня от взгляда вошедшего.

Может, получится выскользнуть.

А если нет…

Мгновение растягивается. Дверная ручка поворачивается, кажется, целую вечность.

Женский крик, прозвучавший внезапно и даже перекрывший музыку на улицу, чуть не заставляет меня выронить босоножку, выдав свое местоположение.

Ручка замирает.

— Слышал? — за дверь, похоже, крик проник тоже.

— Это не наша. Похуй, — не впечатляется второй.

Но им все-таки приходится отложить свои намерения, потому что по ушам бьет оглушающий металлический грохот. Будто кто-то железным тараном пытается вынести ворота.

— Пойдем-ка посмотрим кто такой борзый, — я слышу, как тот, кто собирался доставить мне «удовольствие» сплевывает. Свинья.

Щелк-щелк. К моему отчаянию замок опять запирают.

Шаги удаляются, а я сползаю по стене. Руки дрожат.

И тут меня озаряет.

Сейчас за воротами будут люди, я могу покричать. Оттуда они могут меня услышать.

И горько хмыкаю. Покричать. Исповедь Корельского облегчила мою проблему, но не устранила. Я могу хрипеть и шипеть, но до полноценного крика мне далеко. И ведь понимаю, что дело в голове, не в горле. Понимаю, что от этого зависит моя жизнь.

Я не должна быть тряпкой. Я должна хотя бы попробовать. Отбрасываю босоножку. Я уже слышу резкие голоса снаружи. Поднимаюсь, морщась от прострела в щиколотке, врубаю свет и подхожу к окну.

Фонари, закрепленные за каменном заборе, освещают за воротами черные хищные морды автомобилей. Трех и больше, мне не все видно. Мои тюремщики еще только идут к калитке, а несколько фигур в черном уже взбираются на ограду.

— Вы там охуели, пьянь? — орет самый мерзкий из двоих.

Из машин начинают выходить мужчины.

— Открывай, — визжит женщина, я ее не вижу, она, видимо, у самого забора.

Ублюдок затыкается.

Стоит ему открыть калитку, как его сметает с ног черная тень и, заломив руку, усаживается сверху, возя урода лицом по плитки под смачный мат. Его подельник пытается дать деру, но на него спрыгивает один из тех, что балансировал на заборе.

Все происходит так быстро, что я даже забываю, что собиралась кричать.

И тут же исправляюсь. Мои хрипы вряд ли слышны во дворе, который заполняется людьми. И прижимаюсь трясти решетку и стучать по водоотводу.

Фигура, появившаяся одной из последних, мгновенно поднимает на меня глаза.

Яр.

Господи! Яр! У меня текут слезы.

Корельский, отмахиваясь от каких-то вопросов, стремительными шагами идет к дому. Две минуты проходит, не больше, и дверная ручка снова дергается, только на этот раз меня затапливает облегчение. Дверь не поддается.

— Эмма, — металлический голос командует, — не стой возле двери. Считаю до трех. Раз, два, три…

И на счет «три», Яр вышибает дверь. Повиснув на одной петле, она впускает Ярослава.

Хромая, я бросаюсь к нему, сотрясаясь от беззвучных рыданий, вцепляюсь ему в руки, хочу буквально вжаться в него.

На секунду он отстраняет меня и разглядывает меня.

У него страшное лицо. Каменное выражение, абсолютно пустые глаза, от Яра веет лютым холодом. И мне становится страшно. Только в эту секунду я, пожалуй, начинаю верить, что он был отморозком в юности.

Мгновение, и его пальцы до боли стискивают мои плечи, впечатывают в каменную грудь так, что не вздохнуть. Но меня все устраивает. Родной запах. Родной псих. Безопасность.

Приблизительно такая больная цепочка выстраивается в моих мыслях.

Меня даже не пугает, что, обхватив Яра в ответ, я чувствую, что у него под мышкой кобура, которую я не заметила сразу на фоне черной футболки.

Мы стоим, не разлепляясь. Я всхлипываю в футболку на ходящей ходуном груди. Яр тоже не торопится ослабить хватку.

— Где Корельский? — сквозь женский скулеж доносится до нас сиплый окрик с улицы?

— Ярослав Андреевич? — это уже откуда-то изнутри.

Яр разжимает пальцы, убирает с моего лица волосы, берет за руку и молча ведет за собой. Я припадаю на одну ногу, и, дернув щекой, он подхватывает меня на руки. Я обвиваю его шею и молюсь, чтобы все это поскорее закончилось.

Спустившись вместе со мной на первый этаж, он кивает какому-то парню в черном на плетеное кресло из ротанга, и тот послушно его подхватывает. Оказывается, это место для меня.

Кресло ставят у крыльца, и Яр опускает меня в него. Внезапно накатывает паника. Я хватаюсь за ладони Ярослава, заглядываю ему в глаза. Он успокаивающе гладит меня по щеке и встает за спинкой кресла, положив мне руку на плечо.

Не понимая, почему мы отсюда не уезжаем, я обвожу взглядом внутренний дворик.

У самых ворот всхлипывает растрепанная Ольга, держащаяся за щеку, а рядом с ней, если не ошибаюсь, ее отец. Он мрачнее тучи. Руки засунуты в карманы брюк, но Ольга на него так косится, что создается впечатление, что это он ее ударил. На каменных плитах валяются ублюдки, которые меня сторожили.

Толпа мужиков в черной форме.

Мое внимание привлекает непонятный персонаж. Все держатся от него на почтительном расстоянии. Невысокий, коренастый, в джинсах и рубашке с закатанными рукавами. В свете фонарей не очень понятно, но похоже волосы — соль с перцем. Скорее, возрастной. Он стоит в пол-оборота, и его все обходят по дуге, кроме двух парней, видимо, телохранителей.

Мужчина оборачивается, и у меня перехватывает дыхание.

Я никогда не видела его в живую, и он мало напоминает свои фотографии в газетах пятнадцатилетней давности.

Но я сразу понимаю, кто это.