Эксклюзивные права на тело

Глава 29

Ну, теперь мне понятно, почему Корельский просил меня сюда не заходить.

Одного взгляда достаточно, чтобы поставить диагноз.

— Ты сталкер!

Я оборачиваюсь на Ярослава, но мое обвинение его не задевает, он только прищуривается.

— Я бы это так не назвал.

— А как? Как это можно назвать? — спрашиваю я, жестом обводя комнату, стены которой заполнены фотографиями. Цветными и черно-белыми, разных форматов, сделанных с разного расстояния, но на каждом из них я.

На некоторых я будто смотрю в объектив, но большинство сделано мимоходом. Вот я бегу к метро, вот сажусь в такси, вот пью сок в бистро.

— Что, черт побери, происходит?

Мне все еще жутко, но почему-то в присутствии Ярослава возмущение перекрывает страх. Правда, уровень шока высок настолько, что эмоции зашкаливают, и голосовые связки неизбежно начинают подводить.

Под моим требовательным взглядом, Яр приваливается плечом к косяку и складывает руки на груди. Мне было бы приятнее, если бы это был защитный жест, но не похоже, что Корельский чувствует за собой вину. Он определенно считает себя в своем праве, и это больше выглядит как «А в чем, собственно, дело?».

— Скажем так, я за тобой приглядывал.

Очешуеть объяснение!

— Для чего? — насилую я садящийся голос. — Здесь есть фотографии тех времен, когда я еще не работала у Зинина!

И я в своих словах совершенно уверена. Французскую косу я заплетала, только пока училась в универе, то есть в последний раз года четыре назад!

— Пошли завтракать. Я сварил тебе кофе, — не жаждет выкладывать подноготную Корельский.

— Что? — сиплю я. — Небось, и кофеек, как я люблю?

До меня начинает доходить, как это Ярославу удалось угодить мне в ресторане, откуда он знает размер моей одежды и мой распорядок.

Многое встает на свои места.

— Уверен, тебе понравится, — невозмутимо подтверждает Яр.

На одном из самых крупных снимков я с книжкой сижу по-турецки на кухонном столе, пока робот-пылесос исполняет свою повинность. Ракурс съемки выдает, что фотографировали из окна.

— Ты за мной следил! — возмущаюсь я почти шепотом. — Может, и дом ты построил тут специально?

Я хочу подколоть, но, несмотря на непроницаемое выражение лица, я по взгляду Корельского понимаю, что попадаю не в бровь, а в глаз.

Твою мать!

— Давай все обсудим завтрака… — опять начинает темнить эта все больше пугающая меня личность.

— Нет! — почти на грани слышимости требую я. — Ты объяснишься сейчас!

Но, кажется, я нисколько не впечатляю Яра.

Он отлепляется от косяка и, повернувшись к выходу, бросает через плечо:

— Эмма, сейчас у тебя окончательно сядет голос. Диалог будет невозможен, и тогда я тебе кое-что объясню. А пока жду тебя на кухне.

Корельский выходит, а от злости топаю ногой. Увы, беззвучно. Тапочки с мягкой подошвой не предназначены для скандала, как и мой нестабильный речевой аппарат.

И самое главное, Ярослав в курсе моей особенности.

Кусочки пазла медленно, но верно складываются в пока еще ущербную картинку.

Даже тогда в каюте, когда я впервые потеряла голос при Корельском, он строил разговор очень интересно: так, чтобы мне не приходилось отвечать, и при этом так, чтобы я не поняла, что Ярослав в курсе, что я не могу говорить.

Наша беседа по телефону в присутствии Антона Владимировича тоже скорее напоминала монолог. Я ведь только и успела просипеть немного в трубку, а дальше напрягаться не пришлось.

И когда Яр пришел ко мне домой…

Мерзавец! Манипулятор!

Роль Русалочки тяготит меня, как никогда.

Я снова рассматриваю фотографии. И чем дольше я смотрю, тем большее смятение испытываю.

Какого черта?

С момента знакомства с Корельским я чертыхаюсь почти беспрестанно, а это так себе показатель.

И ведь… Он же… Сегодня ночью…

«Так и должно быть, Эмма».

Твою мать!

Он знал, что я девственница!

Переполняемая смесью противоречивых, но очень сильных эмоций, я почти бегом отправляюсь на кухню. И влетев, встаю как вкопанная.

Яр накрывает на стол.

На деревянной дощечке на краю стоит гейзерная кофеварка.

Дьявол. Он сам дьявол. «Уверен, тебе понравится». Да, мой любимый кофе — сваренный именно в такой кофеварке. Но я никогда не варю его себе сама, потому что нужно следить, иначе будет много горечи, а я предпочитаю экономить время, и пока кофе варится, я обычно принимаю душ.

Завтрак тоже до отвращения привлекателен для меня.

Что еще Яр знает обо мне? Сколько дней у меня длятся женские? По каким дням я хожу на маникюр? Какая у меня любимая поза в йоге?

— Садись, пока не остыло, — спокойно предлагает мне Корельский, будто я не поймала его на такой вещи, как преследование.

И тут я осознаю еще одну истину.

Та женщина, про которую мне говорила Ольга. Одержимость Яра.

Выходит, это я?