Эксклюзивные права на тело

Глава 30

Эта мысль, пришедшая мне в голову, так меня огорошивает, что ноги сами подгибаются, и я плюхаюсь на выдвинутый для меня стул.

Взгляд Корельского смягчается, а я в полном ауте и не свожу с него глаз, пока он наливает мне кофе, усаживается напротив, намазывает кусочек багета творожным сыром и укладывает на него вяленые томаты. Слежу за каждым его жестом и отмираю только тогда, когда Яр протягивает мне бутерброд.

И я будто смаргиваю наваждение.

А в голове по-прежнему толкутся сумасшедшие мысли.

Я, наверное, все-таки еду кукушкой.

Менталочка у меня явно не в порядке, потому что полноценный страх так и не возвращается.

Мне на самом деле неуютно, но это вовсе не то чувство, что должна испытывать девушка в такой ситуации. У меня ощущение, что я в одной клетке в опасным животным, которое сейчас спит.

Ну и что уж говорить, хоть и верится с трудом в одержимость Корельского не кем-то абстрактным, a мной, но это не может не проливаться бальзамом на моё порядком израненное самолюбие.

Если что и пугает меня, так это то, что я ни разу не заметила незримого, но постоянного присутствия яра в моей жизни.

Вообще, конечно, шок. Яр сталкерил меня черт знает как давно, и если это так, то Ольга даже не подозревает о масштабах её проблемы.

Честно говоря, я сталкеров как-то по-другому представляла. Не такими холёными, занятыми, успешными.

В моём понимании, это задрот, который ничем больше в жизни не занят, кроме как преследованием жертвы.

Корельский на такого совсем не похож.

Я ему по-прежнему не доверяю, и мне хочется от него сбежать, но я его не боюсь.

Говорю же, идиотка.

Наверное, в голове не укладывается, что такое может происходить в реальности и со мной.

Быть для кого-то сверхцелью… с ума сойти.

Да не просто для кого-то завалящего, а для того, за кем женщины сами охотятся, а он по каким-то своим причинам, недоступным для моего понимания, выбирает меня.

Когда он сделал этот выбор?

При каких обстоятельствах?

Нет, я далека от того, чтобы отнестись к подобному с пониманием, но все же что-то в этом есть. У меня даже дыхание учащается, и пульс подскакивает, когда я представляю, как Яр расставлял свою сеть, планировал, выжидал и изучал мои привычки.

Вот уж действительно серьёзные намерения, в чем бы они не заключались.

— Ты так на меня смотришь, Эмма, — Корельский возвращает мне горячий пристальный взгляд, которым словно ощупывает моё лицо, шею, скромный вырез.

Почему-то я вспоминаю о спрятанных под рубашкой-кимано отметинах, которые закрыли синяки, оставленные пальцами Антона Владимировича.

Это воспоминание тянет за собой другое, более непристойное, и мне приходится опустить глаза, уткнувшись в тарелку, чтобы не выдать охватившего меня смятения.

Неожиданный прилив тепла там, внизу, заставляет меня сомневаться в собственной адекватности ещё больше.

Рядом с Яром физиология постоянно берет надо мной верх.

И разум, шепчущий, что Корельский — во всех смыслах неподходящий для меня партнёр, пасует. Так происходит с самой первой нашей встречи. Это сейчас я понимаю, что реагировала на него чисто по-женски, а тогда я просто не понимала напряжения, охватывающего меня рядом с этим городским хищником. Зато после сегодняшней ночи, когда мне приоткрыли завесу над плотской стороной отношений, все становится прозрачным.

Я отпиваю кофе.

Идеально. Лучше, чем я бы сделала сама. Все учтено досконально: и крепость, и сладость.

И бутерброд как я люблю, и кабачковый оладушек, накрытый тоненьким пластом красной рыбы.

До меня с запозданием доходит, что оладьи тёплые и явно только что приготовленные. Елены Владимировны нет. То есть, это сам Корельский готовил?

Словно прочитав мои мысли, Яр усмехается:

— Да, я не безрукий. Собственно, я не люблю готовить и умею не так, чтобы уж много. В основном то, что будешь есть ты.

Я чудом не давлюсь, и мне даже удаётся просипеть:

— К чему такие жертвы? — и обалдеваю.

Надо же! Голос плохо слушается, но я могу разговаривать!

Периода тишины не будет? Это что-то новенькое. Встряска за встряской не может не сказаться. Или я стала крепче нервами, что вряд ли, или постоянный стресс становится нормой для моего организма.

— За прекрасной ночью должно приходить прекрасное утро, — невозмутимо отвечает Яр, давая понять, что это его благодарность за близость.

Моя выдержка кончается, я заливаюсь краской.

Ну да, он же получил, что хотел, да и его, наверное, тешит, что он стал первым.

Как со мной часто бывает, от смущения я начинаю грубить:

— Для кого-то, может, и прекрасная ночь, но не для меня, — отрезаю я.

Яр откладывает вилку и устремляет на меня такой взор, что я у меня мурашки бегут по коже.

— Я не заметил, чтобы ты страдала, — холодно отвечает он, и я вижу лед, появившийся в его глазах.

Он чертовски прав. Я сама себя предложила, и я получила удовольствие. Не один раз. Но почему-то меня жалит, что у Корельского по поводу собственной удали нет никаких сомнений.

Я сверлю взглядом спину Ярослава, поднявшегося за блюдом с фруктами, оставленными на рабочей поверхности, и злюсь все сильнее. Мне хочется задеть его, пошатнуть его мир, чтобы он перестал быть таким спокойным.

Гнев — плохой советчик. Это общеизвестный факт, но последние сутки расшатали мою нервную систему так, что я не могу мыслить рационально и говорю то, чего говорить не стоило.

— Просто в темноте тебе не было видно, что я терпела.

Яр стремительно оборачивается.

Расслабленность из его движений испаряется. Он ставит обратно блюдо, и подходит ко мне.

Наклонившись ко мне, Корельский тянет поясок кимоно и, обжигая своим дыханием мои губы, высекает:

— Ну, раз есть ты больше не хочешь, самое время проверить, сколько ты сможешь терпеть.