Эксклюзивные права на тело

Глава 25

— Эмма, тебе что-нибудь нужно? — голос за дверью ванной неимоверно раздражает.

Я сбежала прямо из-за стола. Корельский, наверное, думает, что я психопатка.

Очень даже может быть, что он прав.

Ворвавшись в спальню и заперевшись в прилегающей к ней ванной, я срываю с себя платье и теперь судорожно пытаюсь отстирать его в раковине.

Может, и отстирала. Шоколадный шёлк, намокнув, потемнел, и пятна не видно, но я уже не могу остановиться. Меня мутит, и голова начинает болеть всё сильнее.

Я словно опять там.

Мне даже кажется, что вокруг сла́бо пахнет цветущей форзицией, которая росла у нас во дворе.

— Эмма, если ты не можешь говорить, стукни в дверь, — Ярослав старается говорить со мной мягко, но стальные нотки проскальзывают всё равно.

Он чертовски прав. Не могу говорить.

Я тогда наговорилась на всю оставшуюся жизнь. И теперь в моменты стресса расхлёбываю последствия. Но как же так? Таких приступов давно не было, я думала, всё забылось, что я справилась.

— Эмма, не заставляй меня вышибать дверь.

Плюхнув в раковину тяжёлый, мокрый ком, я на психе резко отстукиваюсь.

Что-то в словах Корельского меня напрягает, но сейчас я не могу внятно соображать. Я чётко осознаю, что всё в порядке, я в безопасности, и на платье всего лишь вино, но меня колотит.

И стоя́щий за дверь Ярослав меня нервирует.

— Ладно, — удовлетворяется моим стуком он. — Я рядом, если что-то нужно. Моя спальня напротив, помнишь?

Чтобы опять не провоцировать Корельского, я ударяю по двери.

В ответ тишина. И когда проходит несколько минут, а меня не достают, я понимаю, что, наконец, осталась одна. Забираюсь под тёплый душ и стою, пока меня не перестаёт трясти, и только после этого до меня доходит, что я не смыла косметику. Кошусь на себя в зеркало, краешек которого доступен для моего обзора. Так и есть. Чёрные потёки туши, тоналка пятнами и так называемые усы Мерло. Следы от красного вина́ в уголках губ.

А Корельский мне ничего не говорил.

Сейчас я чисто Джокер.

Как бы мне ни хотелось прямо сейчас завалиться спать, приходится принять полноценные водные процедуры. Это оказывается очень полезным. Бытовая рутина всегда меня успокаивает, а сегодня ещё и выматывает. Отжимаю волосы полотенцем уже практически с закрытыми глазами. Они будто полны песка.

Зато спать буду хорошо, и надеюсь, что без сновидений.

Буквально на ощупь добираюсь до постели на волевых, сил на то, чтобы её разобрать, нет, и я заваливаюсь прямо в халате. Выключаюсь, как в кроличью нору проваливаюсь.

Ничего разборчивого мне и впрямь не снится.

И когда я открываю глаза, ещё совсем темно. Впрочем, ничего удивительного. Во сколько я вырубилась? Максимум в десять вечера.

Зато поразительно другое.

Я лежу под одеялом, точнее, в обнимку с ним.

Покрывало висит на спинке стула, а поверх него — полотенце, которое было у меня на голове. Шторы задёрнуты.

Мысли вялые.

Надо же, вторую ночь обо мне кто-то специфически заботится. Правда, сказать спасибо меня не тянет.

Я выспалась, но вставать нет никакого желания.

Да и чем заняться?

Смотреть то самое интервью со Староверовым? Это подождёт.

Я прокручиваю в голове разговор с Корельским. Мозг за что-то пытается зацепиться, но я не могу до конца сосредоточиться, потому что не понимаю, что именно меня настораживает.

И вроде бы вот-вот, но догадку вспугивает открывающаяся дверь.

Не знаю зачем, но я опускаю ресницы и притворяюсь, что сплю.

Ярослав ходит бесшумно, я имею представление о его перемещениях только по посторонним звукам.

Вот он регулирует кондиционер. Двигает что-то на комоде.

Несколько секунд тишины, а потом я чувствую, как меня гладят по волосам и целуют в висок. И в этом столько нежности, что глаза щиплет.

Корельский больше ничего не делает, и я вдруг понимаю, что он сейчас уйдёт.

Закроет за собой дверь, и я снова останусь одна.

А я этого не хочу.

Я боюсь, что меня снова накроет.

И я хватаю Ярослава за руку.

— Не спишь? — шёпотом спрашивает он.

Вместо ответа, я тяну его к себе.

— Побыть с тобой? — Корельский склоняется ко мне, меня окутывает запахом мужского геля для душа, чуть горьковато-солоноватым.

Ничего не говорю, потому что не доверяю себе. Я вовсе не такая дерзкая.

Зажмурившись, обнимаю его за шею, льну всем телом. Щеки касаются влажные волосы. Он напрягается в моих руках.

— Эмма… — в тоне Яра предостережение.

Да что такое-то? Ни один из моих парней так и не перешёл грань. Корельский же демонстрировал явный интерес, а теперь тоже откажет? Что со мной не так?

Или его так оттолкнула моя истерика?

Мне всего-то и надо, почувствовать, что я не одна, что я живая.

— Эмма, ты не в себе, — садящимся голосом пытается остановить меня Ярослав, когда я делаю последнюю попытку и прижимаюсь губами к его шее.

Ясно.

Всё ясно.

Никому я не нужна. И все разговоры Корельского ничего не значат.

Руки безвольными плетями опадают на постель. Делаю вдох и понимаю, что сейчас разревусь. Чтобы не унижаться ещё сильнее, поворачиваюсь на другой бок спиной к Яру.

У него вырывается ругательство.

И чувствую, как прогибается матрас под тяжестью его тела.

У меня непоследовательно и не к месту играет гордость.

— Не надо меня жалеть, — выдавливаю я.

— Жалеть? — странным голосом переспрашивает Яр.

Он приподнимается надо мной и перекатывает меня на спину.

Горячая ладонь ныряет в ворот распахнувшегося халата.