Вознесенная

Открытые тайны



Внезапный рывок в голове заставил мое сердце замереть. Слабый, но безошибочный. Тэтчер.

Расстояние между Дракнавором и Беллариумом растягивало нашу связь до предела, словно нить, натянутую так туго, что она вот-вот лопнет. Мы не могли делиться мыслями или чувствами через такую пропасть, но это — этот простой рывок — был нашим способом проверить друг друга. Вопрос, у которого было лишь одно значение: ты жива?

Я закрыла глаза. Рывок повторился, чуть сильнее. Настойчивее. Он волновался.

Я потянула невидимую нить в ответ — один раз. Сильно.

Я здесь.

Большего мы не могли, оставалась только эта примитивная форма общения, сведенная к простейшему импульсу. Живы или нет. В безопасности или нет.

Связь на мгновение замерла, затем я ощутила еще один мягкий рывок. Подтверждение. Облегчение, возможно. Потом — ничего. Связь вновь отступила в привычный фон, едва уловимый, но всегда присутствующий.

Я спустила ноги с кровати и встала, осторожно перенеся вес на только что исцеленную ногу. Она выдержала без боли, без слабости. Я подошла к окну. За стеклом во всей своей мрачной красоте раскинулся Дракнавор, его черные песчаные пляжи, встречающиеся с морем, и обсидиановые утесы, вздымающиеся к алому небу.

Ты убила человека.

С пугающей ясностью явилось воспоминание, как звездный клинок срывается с моих пальцев, описывает дугу в лесном воздухе, а затем попадает точно в грудь. Распахнутые глаза парня в тот миг, когда он понял, что умирает.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу, пытаясь успокоиться, удержаться от странной пустоты внутри. Где же вина? Где ужас? Где та часть меня, что должна была страдать от того, что я отняла жизнь? Вместо этого осталась лишь пустота.

— Во что я превращаюсь? — прошептала я своему отражению, почти ожидая, что оно ответит чужим голосом.

В отражении стояла женщина, которую я и узнавала, и нет. Ее глаза были выжжены лихорадкой и решимостью, кожа все еще хранила мягкий румянец исцеляющей магии Мирии, челюсть была упрямо сжата.

Двадцать шесть лет личности осыпались за считаные недели, обнажая более твердое ядро, как прилив, смывающий песок и открывая породу, что всегда лежала под ним.

Я стояла в чужой одежде, восстановленная божественной магией, и пыталась понять, какая версия меня настоящая — деревенская девушка, смеявшаяся с друзьями у костра, или убийца, что теперь носит ее кожу.

Рубашка Зула спадала до середины бедер, напоминая о моем нынешнем полураздетом виде. На столе кто-то оставил мягкую, куда более практичную, чем все в этом гардеробе, одежду. Я схватила брюки и натянула их. Слишком длинные, слишком свободные. Я закатала штанины и туго затянула ремень на талии.

Босиком я прошла по коридорам дворца. Следуя запаху соли и моря, вышла за главные ворота. Солнце низко висело над горизонтом — огромный красный диск, отбрасывающий длинные тени на черный песок. Вдалеке я увидела знакомую походку Маркс, ее силуэт был отчетливо различим на фоне кровоточащего неба.

— Интересный выбор наряда, — сказала Маркс, когда я подошла. — Ты по дороге ограбила пугало?

Я фыркнула.

Она наконец посмотрела на меня внимательнее, окинув взглядом заимствованную одежду и приподняв бровь.

— Значит, ты все-таки решила вернуться в мир живых.

— Разочарована? — бросила я.

— Опустошена. У меня были планы на твою комнату, — тон ее был сухим, как пыль, но в глазах мелькнуло облегчение.

Мы пошли вдоль кромки воды, волны омывали ступни, смывая наши следы на обсидиановом песке.

— Испытание, — сказала я наконец. — После маяка. Расскажи, что произошло.

Маркс пнула обломок коряги, отправляя его кувыркаться в прибой.

— Да нечего особо рассказывать. Мы с Кайреном прошли и стали ждать. И ждать, — в ее голосе появилась острота. — Домен разваливался, небо трещало, как скорлупа яйца, земля пыталась проглотить саму себя. Настоящий это-нахер-конец-света.

— Сколько вы ждали? — спросила я, помня о долге перед ними.

— Достаточно, чтобы решить, что вы оба мертвы, — она старалась говорить бесстрастно. — А потом появился твой брат, таща тебя, как мешок зерна. Ты выглядела… — она замолчала, подбирая слова. — Плохо. Очень плохо.

— Но мы выбрались, — я попыталась нащупать оборванные воспоминания, но нашла лишь темноту.

— Едва. Последними. Портал уже рушился, когда… — она резко замолчала и бросила на меня косой взгляд. — Когда появился Зул.

Мой желудок сжался.

— И?

— Он посмотрел на тебя, разорвал в реальности новую дыру обратно в Дракнавор и призвал тех душеподобных тварей, чтобы они перенесли вас, — она замолчала, наблюдая за моим лицом. — Забавно вот что. Как только мы вернулись сюда, он их отпустил. Взял тебя сам. Ни слова никому не сказал, просто ушел к дворцу с тобой на руках. Очень драматично.

Я нахмурилась, не зная, как к этому относиться.

— Я его подопечная. Если я умру, это плохо на нем скажется.

— Ну конечно, — тон Маркс ясно давал понять, что она не поверила ни слову. — Поэтому ты в его одежде?

— Я так проснулась. Конец истории.

— Ну да. А то, что ты пахнешь им? — ее взгляд был беспощадным.

Я и не замечала, пока она не сказала, но это было правдой. Глубокий древесный аромат с легкой ноткой цитруса въелся в ткань, в мою кожу.

— Это его рубашка.

— Слушай, я обеими руками за опасные связи. Боги знают, у меня их было достаточно. Но это? Это самоубийство, только с лишними телодвижениями.

— Между нами ничего нет, — я прямо встретила ее взгляд, заставляя поверить мне.

— Пока что.

— Никогда не будет, — слова вырвались жестко. — Он высокомерный, контролирующий, и рядом с ним мне хочется кого-нибудь прибить.

— По-моему, это и есть прелюдия.

— Маркс.

— Я серьезно. — Темные глаза удерживали мои, без тени юмора. — Он твой ментор, ты смертная, и, кстати, божественный мир буквально убьет вас обоих за нарушение божественного закона.

— Ты драматизируешь.

— Правда? — она снова пошла вперед. — У тебя и так достаточно секретов, чтобы не добавлять в список еще и «трахаюсь с божеством».

Напоминание о моих других тайнах заставило меня поморщиться.

— Кстати об этом…

— Твоя кровь. Сигилы, — она смотрела на горизонт.

Это был не вопрос. Я остановилась, подбирая слова, чтобы и не соврать, и не выдать правду.

— Маркс…

— Не нужно, — она подняла руку. — Эта тварь чуть нас не убила, потому что ты не могла — не хотела — использовать свою кровь для оберегов.

— Я знаю, — признание вырвалось, словно в горле набилось стекло.

— Выглядело так, будто ты скорее умрешь, чем позволишь крови пролиться. Если так, то это твое право, наверное, — сказала она осторожно и сдержанно.

— Это не повторится, — пообещала я, и это было правдой.

— Как ты можешь это гарантировать?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

— Потому что позабочусь об этом.

Прищурившись, она долго меня изучала.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать, — я не отвела взгляда.

Волны заполняли тишину между нами, их ритм почти гипнотизировал. Наконец Маркс вздохнула, и этот звук утонул в шуме прибоя.

— Ладно. Но если мы умрем из-за того, что ты скрываешь, я прокляну твой призрак. Серьезно. С особой яростью. Навечно.

— Справедливо.

— Не то чтобы я сама не хранила секреты, — сказала она, продолжив шагать вдоль берега.

Я изучала ее профиль — резкие линии лица, сжатую челюсть, постоянное напряжение в плечах.

— Да?

Она пнула ракушку, отправляя ее скользить по песку.

— Мои родители были… набожными. Одержимо набожными, — она засмеялась, но в смехе не было веселья, только хрупкий надлом от старых ран. — Вся наша деревня такой была. Одно из тех мест, где жрецы живут круглый год.

— Звучит удушающе.

— Это еще мягко сказано, — она пожала плечами. — Мать будила нас на рассвете для молитв. Первый свет Олинтару, разумеется. Потом подношения Давине перед завтраком. Полуденные обеты Пиралии. Вечерние песни Сирене, — ее пальцы сжались на куске дерева, и я услышала, как он треснул. — Каждая минута каждого дня была занята поклонением.

— Когда ты поняла, что у тебя есть силы? — спросила я, искренне желая понять женщину, которая спасла мне жизнь.

— Я не поняла. Не сразу. Мне было лет семь, когда начали происходить вещи. Мелочи. Соседская собака, что всегда лаяла на меня, заболела. Мальчишка, дергавший меня за волосы, упал со ступеней храма. Любимые молитвенные четки моего отца лопнули во время утреннего богослужения.

— Жутко.

— Я думала, это просто совпадения. Пока их не стало слишком много, — она остановилась. — Моя мать первой все связала воедино. Нашла меня плачущей после того, как я разозлилась на младшего брата, и у него вскочили нарывы. Она заперла меня в подвале.

Сердце в груди сжалось.

— Маркс…

— Три дня, — продолжила она спокойным, опустошенным голосом. — Чтобы «вымолить из меня скверну». Когда это не сработало, они попробовали другие методы. Святая вода, кстати, жжет, если тебя заставляют выпить ее достаточно много, — ее улыбка стала ужасной. — Они не думали, что я Благословлена. Они решили, что я проклята. И, знаешь, наверное, в чем-то были правы.

Меня мутило.

— Они тебя пытали.

— Они пытались меня спасти. По крайней мере, так они себя оправдывали. Это не тот дар, который кто-то пожелал бы своему ребенку.

— Что ты сделала?

— Сбежала, — она снова пошла вперед, шаг стал резче, песок взлетал из-под ног. — Мне было одиннадцать. Ночью. Украла еду из храмовой кухни.

— Одиннадцать. Боги, Маркс.

— Я быстро училась. Прятаться, воровать, заставлять людей держаться от меня подальше, — она бросила на меня взгляд, и по ее лицу скользнула тень. — Последнее было самым простым. Оказалось, когда ты можешь одним лишь взглядом заставить у человека высыпаться зубы, он предпочитает держаться подальше.

— Куда ты пошла?

— Куда угодно. И никуда, — она пожала плечами. — Пару месяцев прожила в столице, в заброшках. Добралась до побережья, работала на рыбацких лодках, а там не задают лишних вопросов ребенку, путешествующему в одиночку. Оказалось, есть вещи и похуже проклятия.

Я не нашла, что сказать. Я знала, что ее прошлое должно было быть тяжелым, но не представляла, что настолько.

— С возрастом стало хуже. И сложнее контролировать, — она смотрела куда-то мимо меня, в пустоту. — Я оседала где-нибудь, пыталась построить что-то похожее на жизнь. Устраивалась в трактир, или в ученицы к кому-нибудь, кому было плевать на мою репутацию. Некоторое время все шло хорошо. Недели. Иногда месяцы.

— И что потом?

— Я злилась. Или пугалась. Или просто уставала, — она тяжело вздохнула. — И что-то происходило. Трактир сгорал. Или с моим работодателем случался несчастный случай.

— Это не совсем твоя вина. Ты ведь не могла этим управлять, — я потянулась к ее руке, но она отступила.

— Может, не напрямую. Но, в целом, моя. Каждое место, к которому я прикасалась, рано или поздно превращалось в дерьмо, — в ее голосе не было жалости к себе, только выстраданное принятие. — Поэтому я поставила себе цель научиться управлять этим, — она на мгновение замолчала. — В конце концов я поняла, что это связано не только с эмоциями. Это связано с мыслями.

— То есть все было в голове?

— Именно. Я начала следить за собой. По-настоящему следить, — она постучала пальцем по виску. — Был такой… момент. Прямо перед тем, как проявлялось проклятие. Как будто внутри щелкал переключатель. Мне понадобились месяцы, чтобы вообще заметить его.

— И как ты научилась его контролировать?

— Методом проб и ошибок. В основном ошибок, — на ее лице мелькнула кривоватая усмешка. — Я сидела одна часами, думая ужасные вещи о камнях, деревьях, своих сапогах, обо всем, что не может пострадать. Пыталась поймать этот момент, этот щелчок, и удержать его. Не дать ему сработать.

— Звучит изматывающе.

— Так и было. Но в конце концов я научилась щелкать этим переключателем намеренно, а не случайно, — она согнула пальцы, разглядывая их. — Потом началось самое трудное — научиться целиться. Быть конкретной. Вместо «я тебя ненавижу» я должна была думать «пусть у тебя порвется левый шнурок». Точное намерение — точный результат.

— Это… на самом деле гениально.

— Пришлось, — она пнула песок. — К шестнадцати я могла проклясть одну-единственную нитку в ткани. Заставить ее распуститься, не затронув ничего другого. Все потому, что я научилась управлять этим переключателем в голове, направлять мысли как стрелы, а не позволять им разрастаться, как лесной пожар.

Мы немного прошли в тишине, прежде чем она снова заговорила.

— До этого я почти поверила, что действительно проклята. Или что я и есть проклятие. Что родители были правы, и я… какая-то мерзость, которую нужно очистить.

— Это бред…

Она перебила меня.

— Сейчас я это знаю. Эти силы — просто еще один вид дара. Дерьмовый, неудобный, временами убийственный дар, но все же дар, — она посмотрела на меня, и в ее позе читался вызов.

— Как тебя обнаружили? — спросила я. — Или ты сама вызвалась?

— Конечно, не вызвалась. Мне было девятнадцать. Я работала в пекарне в портовом городке Грейвич. Хозяин был наполовину слеп и отчаянно нуждался в помощи, ему было все равно, кто я и что делаю, лишь бы приходила вовремя, — она посмотрела на черное море. — Там я встретила Финна.

Имя прозвучало тихо, осторожно, будто могло разбиться.

— Он работал на лесопилке. Каждое утро приходил за хлебом, всегда с какой-нибудь дурацкой шуткой, — ее губы дрогнули. — Первый человек за годы, который не вздрагивал, когда я на него смотрела. Потом выяснилось, что его сестру благословили, ее забрали на Испытания. Ему было двенадцать. Он узнал этот взгляд в моих глазах.

— Он понял, кто ты?

— Достаточно быстро догадался. Поймал меня однажды ночью, когда я тренировала контроль в переулке за пекарней. Я уже собиралась бежать, сумка была наполовину собрана, когда он сказал… — она сглотнула. — «Ты, наверное, так устала убегать».

Ее взгляд помутнел.

— Мы были… осторожны. Он никогда не спрашивал о проклятии, не давил. Просто принимал его как часть меня. Два года у меня было что-то почти нормальное. Мы даже говорили о том, чтобы уехать вместе, найти глухое место, куда редко заглядывают жрецы.

— Что случилось?

— Кто-то меня увидел. Однажды ночью я на секунду потеряла контроль и прокляла пьяницу, который меня схватил. Ничего смертельного, просто нарывы. Но этого хватило, — ее голос снова стал ровным, пустым. — Жрецы пришли на рассвете. Финн попытался их остановить. Встал перед дверью в мою комнату, сказал, что меня там нет.

Мое сердце ухнуло. Я уже знала, чем это закончится.

— Они зарубили его на месте, — она отвернулась. — Последними словами он велел мне бежать. И я побежала. Прямо в их ловушку, они окружили весь квартал.

— Маркс…

— Самое страшное, — продолжила она, будто не слыша меня, — что я могла его спасти. Могла проклясть каждого из этих жрецов еще до того, как они к нему прикоснулись. Но я замешкалась. Не хотела подтверждать их правоту о том, кто я такая. И он умер из-за этой заминки.

Она замолчала, глядя на линию горизонта.

— Знаешь, что было самым мерзким? Испытания должны были состояться только через год. Целый год меня держали в той камере, где потом проходило Подтверждение. Просто… ждали. Отсчитывали дни до того момента, когда смогут меня убить.

— Год? — я не смогла скрыть ужаса. — Одна?

— О, компания у меня была. Крики из других камер. И знание, что Финн погиб ни за что, потому что меня все равно поймали, — ее голос стал твердым, как кремень. — Хватило времени, чтобы обдумать каждую свою ошибку. Каждый момент, когда я выбирала сдержаться.

Схожесть ударила по мне слишком ясно. В этом мире сдержанность работала лишь до поры до времени.

— Поэтому ты так яростно сражалась, — тихо сказала я. — Больше не колеблешься.

— Никогда, — она встретилась со мной взглядом, и я увидела там сталь, выкованную потерей и закаленную яростью. — Им нужен монстр? Я им его дам. Но на своих условиях.

Мы постояли в тишине. Какая-то часть меня хотела обнять ее, сказать, как мне жаль, что ей пришлось прожить такую жизнь.

Но слов не находилось.

— Теперь твоя очередь, — небрежно сказала она, повернувшись ко мне.

Застигнутая врасплох, я моргнула.

— Что?

— Я только что вывалила свою трагическую предысторию на этот пляж. Меньшее, что ты можешь сделать, — ответить тем же, — она скрестила руки и выжидающе посмотрела.

Я подумала соврать. Уйти от ответа. Но она рассказала мне болезненную, голую правду. Я должна была сделать так же, хотя бы постараться.

— Я выросла на устричной ферме.

— Захватывающее начало.

— Заткнись, — я все же усмехнулась. — Мы с братом… нас растил отец. Сулин. Мама умерла, когда мы родились.

— Мне жаль, — сказала Маркс, и в ее голосе прозвучала неожиданная мягкость.

— Да, — я наклонилась и подняла камень, гладкий от приливов. Он тяжело лежал в ладони. — Сулин старался уберечь нас. Маленькая деревня, тихая жизнь. Некоторое время это работало.

— Пока?

— Пока не проявились мои силы, — я раскрыла ладонь, позволяя крошечным точкам света на мгновение вспыхнуть на коже, прежде чем снова сжать кулак. — Шестнадцать лет, почти взрослая, и вдруг я во сне вытягиваю звезды с неба.

— Представляю, как это приняли.

— Сулин чуть не умер от страха. Заставил меня поклясться, что я никогда больше так не сделаю, никому не расскажу и даже думать об этом не буду, — воспоминание жгло меня изнутри. — Он боялся. Не меня, за меня.

— Понятно.

— Втайне я тренировалась. По ночам, у дальних бухт, куда никто не ходил. Училась придавать свету форму, управлять им. Мы прожили в той деревне двадцать шесть лет. Я работала на устричных отмелях, у меня были знакомые, даже был… — я подумала о Мареле и прогнала боль. — Было что-то вроде нормальной жизни.

— Пока не пришли жрецы.

— Пока не пришли жрецы, — эхом повторила я, вспоминая кровь Сулина на песке и его последние слова.

— Значит, — наконец сказала Маркс, — мы обе сломанные смертные с опасными силами и трагическими предысториями. Неудивительно, что мы поладили.

Я рассмеялась и сама этому удивилась.

— Так вот что? Мы поладили?

— Ну, я тебя еще не прокляла, а ты не пронзила меня звездами. По-моему, это уже дружба.

— Какая у тебя низкая планка.

— Самая высокая, — она посмотрела на меня искоса, и уголок ее губ изогнулся в ухмылке.