Вознесенная

Руины Первородных



Портал прорвал реальность со звуком бьющегося стекла, источая свет цвета марсала¹⁸, отбрасывающий наши тени гротескными, вытянутыми фигурами на песок.

— Куда ты меня ведешь? — спросила я, наблюдая, как разрыв стабилизируется.

Золотой глаз Зула сверкнул в неестественном свете.

— К руинам последней Войны Первородных. Туда мало кто добирается. Большинством это место забыто, и не без причины.

В его голосе звучала странная интонация, которой я раньше не слышала — не холодная властность Стража, не расчетливое обаяние, которое он иногда использовал. Под словами вибрировало благоговение, и от этого по спине пробежал холодок.

— Почему сейчас?

— Из-за того, что только что произошло. Есть вещи, которые тебе нужно увидеть, — ответил он, выражение его лица было непроницаемым. — Вещи, которые нельзя передать одними словами.

Он протянул руку, почти касаясь меня, достаточно близко. Приглашение, а не приказ.

Я шагнула сквозь портал.

Мы оказались на берегу. Багровое небо стало насыщеннее, цвета пролитой крови, переходящего в черный у горизонта. Даже воздух казался неправильным и слишком густым, неохотно наполняя легкие.

— Дальше нужно плыть по воде, — сказал он, указывая на небольшую лодку, привязанную к гниющему пирсу.

Я последовала за ним к обычной, без излишеств, обтекаемой водой лодке.

— Сегодня без грандиозного судна? — я устроилась на узкой скамье.

— Некоторые знания лучше искать в тишине, — он занял свое место у весел. — И я хочу, чтобы ты поняла, что происходит с твоим братом.

— Я знаю, что течет по жилам Тэтчера, — сказала я, в словах прозвучала нотка защитной реакции. — Я видела, на что он способен.

— Ты видела лишь малую толику, — его глаза встретились с моими, всякая наигранность исчезла. — То, что твой брат сделал с Дрэйкором, лишь бледная тень того, на что он способен. Особенно того, на что он будет способен после вознесения.

— И тебя это интересует, — я изучала напряжение в его челюсти, интенсивность в глазах.

— Это завораживает меня, — признался он. — И это должно ужасать тебя.

Лодка рассекала темные воды, почти не оставляя ряби. По мере того как мы удалялись от берега, пейзаж менялся. Вода под нами стала другой — вязкой и сопротивляющейся.

Я провела пальцами по поверхности, чувствуя странную густоту.

— Вода не хочет нас здесь видеть.

— Никто и ничто здесь не хочет никого видеть, — взгляд Зула остановился на точке за моей спиной, где-то на дальнем берегу.

Я обернулась, проследив за его взглядом, и у меня перехватило дыхание.

На горизонте возвышался огромный кратер, окруженный искореженными горами, их пики были согнуты и оплавлены, словно свеча, оставленная слишком близко к огню. Колоссальные обломки того, что когда-то могло быть строениями, торчали из земли, наполовину погребенные в черной почве. Из разрушений росли странные кристаллические образования, прозрачные осколки с проблесками фиолетовой энергии, слабо пульсирующей внутри.

Моя сила откликнулась прежде, чем разум успел осознать увиденное. Звезды вспыхнули на коже непроизвольно, созвездия формировались и растворялись в быстрой последовательности. Свет, который они отбрасывали, был неправильным — искаженным, обычное золотое сияние приобрело тревожный голубоватый оттенок.

— Что это место делает с моей силой? — я с усилием погасила звезды, выбитая из колеи этой переменой.

— Резонанс Первородных, — Зул причалил к черному песку, хрустевшему под ногами, словно измельченная кость. — Даже спустя тысячелетия все еще сохраняются следы силы.

Он повел меня дальше вглубь разрушений мимо гнущихся и искривляющихся форм. Пока мы шли, он указывал на особенности, рассказывающие историю, слишком ужасную, чтобы полностью осознать. Говорил про места, где реальность казалась поврежденной, места, где ничего не росло тысячи лет, кратеры, казавшиеся бездонными.

В центре всего этого он остановился.

— То, что ты видишь, — тихо сказал Зул, — это не просто разрушение. Это последствия спасения.

Я окинула взглядом окружающее нас запустение.

— Мне это не кажется спасением.

— Это полностью зависит от того, что было предотвращено, и кого ты спросишь, — он опустился на одно колено, прижав ладонь к бесплодной земле. — Здесь произошла завершающая битва между последними живыми Первородными. Здесь был убит Морос.

— Морос? — повторила я имя.

— Его сила не имела ничего общего со смертью, у которой есть цель в естественном порядке, — голос Зула принял интонацию мудреца. — В то время как другие Первородные олицетворяли аспекты реальности — время, пространство, созидание — Морос был искажением самого себя. Он мог опустошать существ изнутри. Использовать их как сосуды для своего влияния.

— Кто убил его?

— Виврос, разумеется, — Зул снова встал. — Воплощенный Катаклизм.

Я последовала за ним, наблюдая, как осторожно он проводит пальцем по краю кристалла.

— Виврос был слишком могуществен, чтобы Морос мог использовать его как сосуд, но, уничтожая порчу, он впитал в себя следы сущности Мороса. Со временем это изменило его.

Параллели с Тэтчером невозможно было игнорировать. Мой брат, с его идентичной силой, его мягкой натурой, соединенной теперь со способностью разрушать материю одной лишь мыслью.

— После того как Морос был уничтожен, Двенадцать объединились против Вивроса, — продолжил Зул. — Его сила стала слишком велика, слишком опасна. К тому времени, когда они выступили против него, он уже уничтожил тысячи искаженных существ. В его глазах он спасал реальность. В их — он стал той самой угрозой, которую стремился устранить.

Я пыталась подобрать слова, но мысли неслись слишком быстро, чтобы язык за ними поспевал.

— То, что ты видишь сегодня в божественном мире, — Зул сделал широкий жест, — это последствия этого конфликта. Пантеон раскололся по линиям разлома, которые так по-настоящему и не зажили.

— Что это значит? — наконец выговорила я.

— Одни хотели понять, что случилось с Вивросом, мой отец был среди них. Он верил, что Вивроса можно спасти, что порчу можно отделить от существа, — голос его смягчился. — Другие, как Аксора и Терралит, видели только угрозу и требовали уничтожения. Эти разногласия создали первые политические фракции среди Двенадцати — традиционалисты против реформистов. Те, кто уничтожает то, чего боится, против тех, кто стремится это понять.

Я переваривала новую информацию, связывая ее с тем, что успела заметить в своем ограниченном общении с божественным обществом.

— А сейчас? Что происходит в пантеоне сейчас?

Зула помрачнел.

— Расклад сил тревожным образом меняется, — он впился в меня взглядом. — Когда боги, веками сохранявшие раздельные домены, вдруг стремятся к единству, спроси себя, какую угрозу они видят, требующую такого сотрудничества.

— Тэтчер, — прошептала я.

Зул не подтвердил и не опроверг, но его молчание говорило о многом.

Я окинула взглядом разрушения вокруг нас.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Сила Первородных принципиально отличается от силы Двенадцати, — Зул поднял осколок черного камня, поворачивая его в длинных пальцах. — Боги манипулируют существующими элементами реальности. Первородные могли изменять саму ее фундаментальную природу.

— Это не ответ на мой вопрос, — настаивала я.

Он указал на руины вокруг нас.

— Это место сформировало мое понимание силы. Я верю, что знание прошлого крайне важно для выживания в настоящем, — голос его понизился и стал почти нежным, но напряженным. — Я привел тебя сюда не только для того, чтобы предупредить, звездочка, но и оказать жест доверия.

— Доверия? — слово показалось странным после всего, через что мы прошли. Но я не могла отрицать едва заметную перемену между нами после того момента в саду. — Если хочешь, чтобы я тебе доверяла, скажи мне прямо, что все это значит. Без обиняков.

Зул удерживал мой взгляд долгое мгновение. Наконец он медленно выдохнул.

— Твой брат — величайшая угроза для Двенадцати, — сказал он, каждое слово было взвешенным и обдуманным. — Но он также потенциально их величайшее оружие.

Я нахмурилась.

— Не понимаю.

— Ошибка, которую они совершили с Вивросом, — продолжил он, указывая на разрушения вокруг, — была не в том, что они выступили против него. А в том, что выступили слишком поздно, — он уронил осколок черного камня, наблюдая, как тот разбивается при ударе. — К тому времени, как они объединились против него, он уже зашел слишком далеко, слишком извратился полученной силой.

— А Тэтчер… — голос мой дрогнул на имени брата.

— Это их второй шанс, — глаза Зула горели.

Пришло леденящее, ужасающее понимание.

— Но Тэтчер никогда бы не… — я остановилась. — Нет. Ты не знаешь моего брата, — отрицание вырвалось из меня с такой силой, что Зул даже отшатнулся на полшага.

— Тэйс…

— Нет. — Я встретила его взгляд, в голосе моем зазвенела сталь. — Ты не понимаешь, через что мы прошли вместе. Что мы пережили. Никто из Двенадцати не сможет управлять Тэтчером.

— Тогда это может просто убить его, Тэйс. Вот что мне нужно, чтобы ты поняла, — сказал он.

На одно мгновение я едва во всем не призналась. Правда жгла губы, требуя выхода. Я почти рассказала ему все — наш план убить Олинтара, нашу стратегию подыгрывать, пока не наступит подходящий момент, о мести, что руководила каждым нашим вздохом. Что если это путешествие и приведет нас к смерти, по крайней мере, мы встретим ее вместе.

Но я не могла сказать этого. Это доверие, которое мы начали выстраивать, всегда будет иметь свои границы. Черту, которую я никогда не переступлю.

Зул долго смотрел на меня. Слова были готовы сорваться с его губ, но что бы он ни собирался сказать, этого так и не произошло.

— Завтра мы должны возобновить тренировки, звездочка. Я не позволю времени снова ускользнуть от нас.