Вознесенная

Призрачная Победа



Две недели прошло с тех пор, как я вогнала клинок в сердце Олинтара. Две недели прошло с тех пор, как разрыв целиком поглотил Тэтчера. Две недели я просыпалась, на миг забывая, что его нет, а потом тонула в этом осознании снова.

Я стояла в тени на окраине Солткреста, низко надвинув капюшон, и смотрела, как цветные ленты танцуют на ветру. С площади доносилась музыка — те самые скрипичные мотивы, которые напевал Сулин, когда чинил сети. Играл Хенрик. Мимо пробегали дети, сжимая липкими пальцами праздничные сладости, их смех осколками стекла резал мне слух.

Они праздновали конец правления Олинтара. Завершение Подтверждения. Возвышение своего короля-спасителя.

Домик выглядел точно так же, как и несколько месяцев назад: выветрившаяся синяя краска шелушилась в тех же местах, а кривоватые ставни, которые Тэтчер так и не поправил, все еще висели под «пьяным» углом. Только теперь на веревке хлопало чужое белье. На заднем дворе, где мы когда-то тренировались на деревянных мечах, играл чужой ребенок.

Я прижалась к окну, дыхание затуманило стекло. Внутри женщина что-то помешивала на плите. За нашим столом, столом Сулина, сидел мужчина и учил мальчика завязывать те же узлы, которым нас учил отец. Ребенок от усердия высунул язык, а маленькие пальцы путались в веревке.

Жизнь просто заполнила пустоту, оставшуюся после нас. Как вода заполняет ямку в песке.

На площади, на месте старого колодца, возвели новый фонтан. Вода искрилась в лучах предзакатного солнца, дети брызгались, пока родители сплетничали и пили. Над головами растянулась тряпка с надписью «Свет свободы горит вечно».

Мне хотелось сорвать ее.

Вместо этого я подошла ближе к танцующим.

И тогда я увидела его.

Марел кружил рыжеволосую девушку в самом центре площади, оба смеялись над какой-то своей шуткой. Его руки непринужденно лежали на ее талии. Уверенно. Когда она сбилась с шага, он подхватил ее с той же мягкой силой, которой когда-то поддерживал меня. Та самая кривоватая улыбка, которую я когда-то обводила пальцами, расцвела на его лице, и он прошептал что-то, заставившее ее покраснеть.

Она была милой. Дочь рыбака, скорее всего.

Я ждала, что что-то почувствую.

Но я просто была за него рада. Я всегда знала, что он найдет кого-то, если я наберусь смелости уйти или отпустить его. Разорву силки, в которых эгоистично заставляла его томиться.

И вот я стояла у окна своей прошлой жизни.

Праздник вокруг продолжался, пока я пробиралась через деревню. Мимо пекарни, где Тэтчер воровал сладкие рогалики, всегда оставляя монеты, когда думал, что никто не видит. Мимо домика Лиры, где она перевязывала наши ссадины и никогда не спрашивала, откуда они взялись на самом деле. Мимо всех обломков жизни, которой больше не существовало.

Я сбежала из божественного мира, пока все суетились вокруг свадьбы Зула, и оказалась здесь. Я не могла вынести пребывания в Волдарисе сегодня.

Последние две недели слились в памяти в одно пятно. Мортус перед Двенадцатью, его голос, обладающий той особой тяжестью, что заставляет богов прислушиваться.

Морос жив. Годами он носил личину Олинтара, пока мы сидели за его столом, спрашивали совета и доверяли его суждениям. Каждый секрет, которым мы делились. Каждая слабость, которую мы открыли. Все это питало врага, которого мы считали давно мертвым.

Он выдержал паузу, будучи мастером этого дела.

Пантеон слушал в тишине, пока он рисовал картину: Первородный, изучивший каждую их трещину. Тот, кто утянул моего брата в ткань между мирами. Тот, кто вернется, потому что именно так поступает древнее зло.

Смена власти произошла в жестах, а не в словах. Едва заметный кивок Давины. Рука Сирены на плече Мортуса. Даже Сильфиа подошла ближе в знак поддержки. Когда за ними последовал Талор, все было решено. Четверо из Двенадцати за ним.

Достаточно, чтобы пресечь любой вызов. Достаточно, чтобы короновать нового короля без боя.

Страх, как выяснилось, — великий объединитель. Сквозь дымку оцепенения я наблюдала, как старые соперники внезапно находили общий язык. Столетия раздоров рухнули, потому что появилось нечто похуже друг друга.

Ему поверили, потому что такие лидеры, как Мортус, не просто говорят правду, они заставляют тебя чувствовать ее костями.

К тому моменту, когда он предложил реформы, имея за спиной поддержку четырех доменов, боги были благодарны за руководство. За то, что кто-то сказал им, как снова почувствовать себя в безопасности.

«Высшее благо», написанное ценой необходимых грехов. Новый король, восстающий из пепла старого. А я сидела и гадала: не променяли ли мы одного тирана на другого, более умного? Спас ли меня Мортус или просто подобрал клетку покрасивее?

И все это время я молчала. Сила Олинтара осела в моих костях, как расплавленный свинец. Она сделала меня одним из самых могущественных существ в божественном мире.

И одновременно самым пустым.

Я ненавидела искру его силы в своей крови. Теперь я несла в себе все пламя. Вселенная, похоже, любила свои жестокие симметрии.

Где-то там, наверху, Зул, вероятно, произносил клятвы женщине, которую не любил. Связывал себя ради стабильности. Еще одна жертва на алтаре необходимости.

Я думала о вечности с ним. Об обещании в его глазах, когда он называл меня звездочкой. О чувстве безопасности в его Костяном Шпиле. Но вечность стала понятием, которое я больше не могла осознать. Как я могла думать о бесконечности, когда не чувствовала ничего дальше следующего вдоха?

Пустота на месте Тэтчера осталась физической болью, фантомной конечностью, заставлявшей меня просыпаться с криком. Наша связь близнецов, когда-то река общих мыслей и эмоций, превратилась в единственную истерзанную нить, ведущую в никуда. Я чувствовала, что он существует, невероятно далеко и слабо. Словно отголосок эхо.

Я знала, что должна злиться сильнее. Должна разносить божественный мир по кирпичику. Должна быть кем угодно, только не этим ходячим трупом, выполняющим заученные движения. Иногда поздно ночью я вонзала ногти в ладони до крови, пытаясь почувствовать хоть что-то, что угодно, так же остро, как раньше чувствовала все на свете.

Половина моей души исчезла, и никакая божественная мощь не могла заполнить эту брешь. Но, боги, как же я этого хотела. Я хотела чувствовать ярость, которая должна была сжигать меня заживо. Хотела переживать из-за брака Зула с той яростной собственнической страстью, которая раньше толкнула бы меня на насилие. Я хотела, чтобы мне было больно так, как должно быть больно, когда все, что ты любишь, вырывают с корнем.

Вместо этого я была просто… этим.

Я направилась к утесам. Туда, где я впервые потеряла контроль и обрушила звезды ради Марела. Где все начало распутываться.

Тропа была именно такой, какой я ее помнила: вытертая до гладкости поколениями рыбацких сапог, коварная в наступающих сумерках, если не знаешь, куда ступать. Но ноги сами находили дорогу. Кое-что тело помнит. Всегда будет помнить.

Прямо передо мной простирался огромный и безразличный океан. Волны разбивались о скалы, которые стояли здесь еще до того, как боги сделали первый вдох, и будут стоять долго после того, как мы обратимся в прах. В этом постоянстве было что-то честное. В знании того, что некоторые вещи просто… длятся.

— Я знал, что найду тебя здесь, — этот бархатный голос прошелся по моей коже.

— Разве ты не должен быть на своей свадьбе?

— Церемония закончилась час назад.

Гравий хрустел под его шагами. Он шел осторожно, словно по тонкому стеклу.

— И ты здесь.

Последовала долгая пауза. Когда он заговорил снова, голос был хриплым.

— Я не мог там оставаться. Не мог притворяться, когда чувствовал… — он оборвал себя.

— Тебе пора возвращаться. Твоя жена будет гадать, куда ты делся.

— Пусть гадает, — в его голосе проскользнула горечь, но под ней было что-то еще. Что-то похожее на скорбь. — Она получила то, что хотела. Они все получили.

Мы стояли в тишине, глядя, как волны раскрашивают скалы пеной. Пространство между нами гудело от невысказанных слов и непреодолимых дистанций.

— Я сожалею, — сказал он наконец, и слова прозвучали надломленно. — Обо всем. О браке. О том, что не смог… — его голос сорвался. — Боги, Тэйс, мне так жаль.

— Не надо, — ответ получился плоским. — Ты сделал то, что должен был. Мы все сделали.

— Тэйс…

— Я не могу быть той, кто тебе нужен, — я не сводила глаз с горизонта. — Не могу быть нужной кому-либо. Больше нет.

— Это неправда.

— Правда, — я повернулась к нему, позволяя увидеть ту пустую оболочку, которой я стала.

Его глаза искали мои, и я видела, как в них что-то рушится. Рука потянулась к моему лицу, но тут же упала. Будто он боялся коснуться меня.

— Ты все еще там, внутри. Погасшая, возможно. Охваченная горем. Но ты не исчезла.

— Половина меня исчезла, — мой голос подхватил бриз. — Та часть, которая знала, как чувствовать. Как надеяться. Она с ним, где бы он ни был.

Мне хотелось потянуться к нему и почувствовать, как учащается сердцебиение. Хотелось поцеловать его и ощутить вкус его губ. Хотелось в ярости наброситься на него за то, что он женился на ней, кричать, пока горло не закровоточит, чувствовать предательство, как нож между ребер. Но сама мысль об этом была ужасающей. О том, что все это поглотит меня разом. Я не могла. И этот призрак желания был лишь очередным напоминанием о том, что я потеряла.

Он медленно потянулся ко мне, осторожно, как к раненому зверю. Когда я не шелохнулась, он обнял меня, прижимая к своей груди. Я позволила. Не обняла в ответ, но и не отстранилась. Просто стояла, пока он зарывался лицом в мои волосы.

— Я найду способ все исправить, — прошептал он тихо и яростно.

— Это невозможно исправить.

Его руки сжались крепче, и я почувствовала, как его дыхание стало нарочито контролируемым. Слишком контролируемым. Словно он сдерживал целый океан.

— Мое сердце всегда будет биться только для тебя, — слова звучали грубо, с оттенком тьмы. — Я твой без остатка. Всегда буду твоим.

Мне хотелось что-то почувствовать в ответ на это признание. Хотелось сказать ему, что он заслуживает большего, чем моя пустота. Хотелось, чтобы мне было не все равно, что он только что, час назад, женился на ком-то другом, а теперь стоит здесь и держит меня так, будто я — весь его мир.

Мне хотелось зарыдать. Разлететься вдребезги. Позволить его словам вскрыть меня, чтобы я могла наконец, наконец-то почувствовать горе, которое лежало камнями в груди. Я знала, что оно там, чувствовала его тяжесть, его форму, то, как оно давило на ребра при каждом вдохе. Потеря Зула. Потеря Тэтчера. Потеря любого будущего, где мы все выжили и остались прежними. Все это было там, погребенное под этим ужасным оцепенением.

— Я знаю, — сказала я, прижимаясь к его груди.

Он полностью замер, каждая мышца в его теле напряглась.

— Тэйс, пожалуйста… Накричи на меня. Ударь. Возненавидь. Что угодно, только не это.

— Я не могу.

Мы стояли так, пока солнце истекало кровью над океаном. Два сломленных существа, поддерживающих друг друга. Он просто держал меня под грохот прибоя.

Когда он снова заговорил, его голос стал холодным.

— Ты сказала, что ничего не чувствуешь. Но я чувствую все, Тэйс. Каждую крупицу боли, которую ты носишь в себе. Это… — он резко замолчал, играя желваками.

Я отстранилась, чтобы посмотреть на него. Его глаза стали самой тьмой.

— О чем ты?

Его рука поднялась к моему лицу, пальцы едва коснулись щеки. Прикосновение было таким нежным, что стало больно.

— Ни о чем. Я просто… я знаю тебя, Тэйс Морварен.

Я посмотрела на темнеющий океан. Тэтчер был там, не в этом мире, возможно, ни в одном из ныне существующих. Но он жил. Я знала это с той же уверенностью, с какой знала собственное имя.

— Он падает, — прошептала я. — С каждым днем все дальше. Словно сама гравитация утягивает его прочь от меня.

— Он все еще там, Тэйс. И он силен. В его жилах течет первородная кровь, — сказал Зул. — Где бы он ни был, любой, кто встанет у него на пути, поплатится.

Я сжала его пальцы, это была вся нежность, на которую я была способна. Мы стояли вместе, пока тьма захватывала небо. Где-то там, за горизонтом, за пределами реальности, был Тэтчер.

Я буду ждать тебя.

Одна из последних фраз, что он мне сказал. Я отстранилась.

— Останься со мной, — внезапно сказал Зул. — Не уходи пока. Мы можем пробыть здесь столько, сколько захочешь.

— Это только все усложняет, — напомнила я ему. — Я не могу дать тебе то, что тебе нужно.

— Мне ничего от тебя не нужно, — его голос был яростным. — Мне просто нужно, чтобы ты жила. Чтобы ты была здесь. Чтобы позволила мне помогать нести твою ношу, пока ты снова не сможешь нести ее сама.

— А если никогда?

— Тогда я буду нести ее вечно, — он сказал это как простой факт. Как то, что солнце встает по утрам. — В этом и есть суть любви.

Любовь. Какая проклятая, порочная штука.