Вознесенная

Желание Пожирает



— Представляем Тэйс Морварен.

Мое имя разнеслось по залу, надолго задержавшись в воздухе после того, как были произнесены последние слоги. Я стояла на краю широкой лестницы, и мир подо мной расплывался в головокружительной мешанине роскоши и красоты. Пальцы скользнули по позолоченным перилам.

Внизу раскинулся бальный зал. Хрустальные люстры свисали будто ниоткуда. Потолок был невозможно высоким, расписанным созвездиями, которых я никогда не видела ни на одном смертном небе, звезды, как живые, текучие, смещались и перестраивались. Вдоль зала тянулись огромные позолоченные окна и террасы, открытые небу, усыпанному звездами.

Повсюду пылали костровые чаши. Их огонь переливался от ярко-желтого к расплавленно-красному, языки пламени тянулись вверх, облизывая наполнявший зал туман. Столь яркие, насыщенные оттенки среди пастельной мягкости остального великолепия казались почти неуместными.

Тепло, что медленно распространялось по мне с того самого глотка, усиливалось с каждым ударом сердца. Оно кралось по крови, смягчая границы реальности, обостряя каждое ощущение так, что даже дыхание вызывало дрожь по коже. И тут я вспомнила настойчивое предупреждение Лирали. Горьковатый привкус, задержавшийся на языке. Это был яд? Нет. Это ощущение не походило на приближающуюся смерть. А если и смерть, то приятно замаскированную удовольствием.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала на себе тяжесть бесчисленных оценивающих, расчетливых, возможно, даже восхищенных бессмертных взглядов. Легкие складки платья касались кожи при каждом шаге, прозрачная ткань обнажала меня больше, чем если бы я вовсе ничего не надела.

Я искала взглядом в толпе пару разноцветных глаз и с досадой не находила. Зато увидела Маркс, стоявшую у подножия лестницы, и от этого зрелища чуть не остановилась.

Она преобразилась, стала видением в платье, будто сотканном из самой сути полуночи. Глубокий бордовый, почти черный, обвивал ее тело, открывая проблески кожи сквозь искусно выполненные разрезы, в которых угадывались и насилие, и чувственность.

Даже слуги скользили по залу в нарядах, что разорили бы меньшие королевства, ткани облегали их тела при каждом грациозном движении. Сирена не упустила ни единой детали, создавая эту разгульную ночь.

Я приготовилась к обычной язвительной реплике Маркс о том, как раздражают подобные сборища, но когда она заговорила, в ее словах прозвучала легкая запинка, почти смазанность, которая застала меня врасплох.

— Ты выглядишь нереально, — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Видела когда-нибудь место красивее?

Тепло вновь ударило пульсом по венам, и я невольно разделила ее восторг, оглядывая зал. Бальный зал и вправду был чудом, свидетельством той расточительности, которую может позволить себе вечная жизнь. Мне приходилось усилием воли напоминать себе оставаться настороже, не растворяться полностью в этом великолепии. Где-то под эйфорией, распускавшейся в груди, оставалось зерно тревоги, шепот предостережения, который я никак не могла заглушить.

— Представляем, Тэтчер Морварен.

Я обернулась так резко, что зрение поплыло, прежде чем снова обрести четкость, и я увидела своего близнеца, спускавшегося по той же лестнице, по которой только что шла сама. Он двигался с той легкой уверенностью, что всегда была ему присуща, на губах его играла едва заметная улыбка. В его глазах сверкал озорной огонек, которого я не видела со времен наших юношеских выходок в Солткресте, когда мы гоняли на украденных лодчонках по гавани, а торговцы проклинали нас вслед с причалов. Какого хрена в нем сегодня разбудило именно этого беса?

— Ебануться, — прошептала Маркс рядом со мной, и грубость слова резко контрастировала с благоговейным тоном, которым она его произнесла.

Рядом материализовался слуга с подносом кристальных бокалов. Маркс, не колеблясь, схватила сразу две.

— Нет, Маркс! — прошептала я, когда память хлынула обратно. Пальцы сомкнулись на ее запястье. — Не пей.

Я не могла толком объяснить почему, только то, что Лирали не стала бы предупреждать меня без причины. Но ощущение ее тревожности уже казалось далеким и расплывчатым.

— Ты права, я уже выпила пару бокалов до твоего прихода, — ответила она, и в ее голосе прозвучало раздражение при мысли о том, чтобы отказаться от напитка.

Я знала, что должна волноваться за Маркс, но она выглядела такой прекрасной, такой яркой и живой. Я буду внимательно следить за ней, пообещала я себе.

Там, где тревога должна была царапать грудь, вспорхнуло предвкушение. Мысли рассыпались, стоило мне попытаться ухватиться за них, оставляя после себя лишь ощущения прикосновения шелка к коже, давления воздуха в легких, ритм крови в венах.

— Дорогая сестрица, — протянул Тэтчер, подходя ближе. — Надо сказать, мы отлично принарядились, да?

— Тэтчер Морварен, — промурлыкала Маркс, проводя пальцем по лацкану его сюртука. — Сегодня вечером ты особенно привлекателен.

В глазах Тэтчера сверкнула игривость.

— Могу сказать то же самое о тебе, Маркс.

— Боги. Пожалуйста, прекратите, — прохрипела я.

Было что-то важное, о чем нам следовало говорить, разве нет? Какая-то опасность. Стратегия. Но мысль ускользала, как вода сквозь сложенные ладони, — удержать ее было невозможно.

Но одно я знала точно — видеть брата таким расслабленным, таким похожим на самого себя после всего, что нам пришлось пережить, было облегчением. Тяжесть, которая легла на его плечи с тех пор, как началась эта смертельная игра, словно временно отступила, позволяя вернуться беззаботному мальчишке, которым он был когда-то.

— Ты это будешь пить? — Тэтчер кивнул на один из узких бокалов в руке Маркс.

Она протянула ему бокал, подняв на него затуманенный взгляд.

— Не надо, — снова сказала я, и слова неловко споткнулись на губах, будто язык забыл их форму.

— Почему? — Тэтчер прищурился, рассматривая жидкость.

Я попыталась вспомнить причину, но, если честно, мне вообще было трудно помнить что-либо, кроме изысканного наслаждения самим фактом существования в этом мгновении.

Он бросил на меня странный взгляд и все равно сделал глоток, его кадык дернулся. Я смотрела в ожидании… чего? Чего именно я ждала?

Я оглядела гостей — слуг со всех доменов, других Айсимаров, собравшихся группами Легенд. Если банкет был чопорным и формальным, то этот бал стал его полной противоположностью. Гости двигались с ленивой грацией, а их руки скользили туда, куда им скользить не полагалось.

— Это нормально? — тихо спросила я, едва заметно указав на демонстрации близости по всему залу. — Все выглядят… менее сдержанными, чем я ожидала.

Тэтчер усмехнулся, привычно окидывая взглядом зал.

— Полагаю, божественность дает определенные привилегии, сестренка. Когда живешь столетиями, общественные ограничения начинают казаться до невозможности скучными.

— К тому же, — добавила Маркс, — зачем строить из себя приличных, когда все знают, что происходит после таких мероприятий? В доменах полно историй о божественных интрижках. Добрая половина пантеона уже успела переспать друг с другом.

— Ты, смотрю, неплохо осведомлена о божественных интрижках, — заметил Тэтчер, приподняв бровь.

Маркс пожала плечами, ее глаза блеснули озорством.

— Ну да. Я, знаешь ли, выбиваю такие вещи из Эйликса.

Усиленный магией голос прокатился по залу.

Мы повернулись к лестнице как раз в тот момент, когда объявили Шавора и Элисию. Они спускались, держась за руки. Платье Элисии будто было соткано из пламени, при каждом шаге оттенки золота и сиены переливались и менялись, а Шавор был облачен в золотые доспехи такой изящной работы, что они двигались вместе с ним, словно вторая кожа.

— Они до неприличия красивы вместе, — с явным одобрением пробормотала Маркс, прищурившись.

Когда они достигли зала, рука Шавора опустилась по спине Элисии слишком низко, чтобы это можно было назвать приличным. Маркс подняла бровь, а Тэтчер лишь тихо хмыкнул.

— Для них это еще скромно, — заметил он со знанием дела.

— И наконец, представляем Зула, Стража Проклятых, и Нивору, Айсимару Фауны. Божественный двор выражает поздравления по случаю вашей недавней помолвки.

Слова рассекли воздух. Бокал едва не выскользнул из моих пальцев, все мышцы разом напряглись. Пол под ногами качнулся, и мне пришлось опереться о колонну.

Сердце замерло в груди.

Я подняла взгляд и увидела Зула, спускающегося под руку с Ниворой. Он был ослепителен в костюме самого глубокого черного цвета, сидевшем так идеально, что ткань будто поклонялась его телу. С широкого плеча спадал плащ. В этом неземном свете его резкие черты казались еще более сокрушительными, все затаили дыхание.

Рядом с ним сияла Нивора, на ее лице расплылась самодовольная ухмылка. Платье переливалось оттенками изумруда и лесной зелени. Листья и лозы будто росли прямо на ткани, медленно двигаясь и открывая проблески загорелой кожи. Ее дикая светлая грива была частично уложена и украшена цветами, бутоны которых то распускались, то закрывались. Она была бесспорно прекрасной, первозданной, напоминающей стихию, и на ее фоне моя смертность ощущалась тяжелым грузом.

А затем осталось только боль. Давящая. Такая сильная, что казалось, я захлебнусь ею. Эта реакция сбивала с толку, ведь я знала, что они помолвлены. Но услышать это, произнесенное вслух перед всем божественным обществом, делало все куда реальнее. Куда окончательнее.

Маркс взглянула на меня.

— Тебе это нужно, — сказала она, вкладывая бокал мне в руку.

Я устало приняла его, сделала небольшой глоток и отметила, что во вкусе нет той странной горечи, что была у напитка в Каскадах. Прежде чем успела передумать, я запрокинула голову и осушила бокал, приветствуя волну тепла, что прокатилась следом.

Голос вновь разнесся по залу, приглашая Зула и Нивору открыть бал первым танцем.

Я смотрела, как его руки обвивают ее талию, и почти физически ощущала фантом его прикосновения — как он держал меня на уроках танца, его пальцы, прижимающиеся к пояснице и направляющие мои движения. Эта память жила в мышцах отпечатком, который невозможно было стереть.

Это было невыносимо. Я отвернулась и отошла на несколько шагов, взгляд зацепился за надпись на стене, выведенную изящными серебряными буквами:

Желание пожирает.

Я молча согласилась с этим зловещим утверждением, ощущая его истину в пустой боли под ребрами.

Да, подумала я. Еще как, блядь, пожирает.

Глубоко вдохнув, я взяла себя в руки и вернулась к Тэтчеру и Маркс, которые, казалось, были полностью очарованы происходящим. Несколько пар уже присоединились к Зулу и Ниворе на танцполе, закружившись в вихре божественной красоты. На мгновение взгляд Зула встретился с моим. Его челюсть напряглась, а глаза медленно скользнули по мне сверху вниз. Он выглядел абсолютно взбешенным.

Тэтчер перевел взгляд с Маркс на меня.

— Мне пригласить ее на танец? — спросил он, не отводя от нее глаз.

Маркс расхохоталась, звук вышел почти каркающим.

— Вообще-то я стою прямо здесь.

Она одарила меня понимающей улыбкой, затем ухватила Тэтчера за лацкан и потянула к танцполу. Он пошел без малейших возражений. Похоже, у моего брата уроков танцев было не меньше, чем у меня. Маркс же, напротив, пыталась вести его сама, это была схватка характеров под музыку, от которой они оба смеялись.

Что-то коснулось моей руки, и по позвоночнику пробежала дрожь. Я обернулась. Передо мной стоял мужчина с серебряными волосами и глазами цвета расплавленного золота. Не человек. Айсимар. Легенда. И, судя по всему, не из числа участников, потому что я его не узнала.

Он улыбнулся.

Я не смогла не улыбнуться в ответ. Не знаю, что со мной происходило, но от одного этого взгляда я чувствовала, будто могу вспыхнуть — кожа звенела от осознания его близости.

— Печально известная Тэйс Морварен, — протянул он, и его голос ласкал мое имя. — Я Аксель. Я с большим интересом наблюдал за твоим продвижением в Испытаниях.

Тепло в венах делало цвета ярче, а ощущения острее. Его зрачки сузились до тонких щелок.

— Мне следует чувствовать себя польщенной или насторожиться от такого внимания? — спросила я, слова текли слишком легко.

Улыбка обнажила его слишком белые, слишком совершенные зубы.

— И то и другое, возможно. Нечасто можно увидеть смертных с такой… выносливостью, — его пальцы коснулись моего запястья, задержавшись на пульсе. — Большинство ломаются задолго до этой стадии.

— Я не большинство, — парировала я, ощущая, как он едва заметно приблизился.

— Естественно, — его взгляд скользнул по моему лицу. — Невольно задаешься вопросом, что делает тебя иной.

— Может, я просто упрямая.

Аксель рассмеялся.

— Эларен полон упрямцев. Их кости устилают пути к вознесению, — он играл прядью моих волос. — Нет, в тебе горит что-то еще, что-то, что отказывается гаснуть.

— Говоришь так, будто видел много Испытаний, — заметила я, пытаясь вернуть контроль над разговором.

— Я наблюдал, как бесчисленные смертные тянулись к божественности, — его голос стал ниже. — Одни искали силу, другие жаждали бессмертия, — его пальцы едва коснулись линии моей челюсти. — А чего хочешь ты, Тэйс Морварен?

Этот вопрос повис между нами. Я и сама не думала, что помню ответ.

— Выживания, — наконец сказала я.

— Честный ответ. Большинство лгут даже самим себе, — он шагнул ближе, и я ощутила холод, исходящий от его кожи. — Самосохранение — самое первобытное чувство, преобладающее над всеми остальными. Достойная цель.

Музыка изменилась, ритм стал настойчивее, требовательнее. Гости двигались все свободнее, будто сами ноты срывали с них последние запреты.

— Все смотрят на тебя, — прошептал он, его дыхание прохладой коснулось моего уха. — Легенды, другие участники. Им интересно, как далеко ты зайдешь, какие границы переступишь, — его пальцы выводили узоры по моему обнаженному плечу, оставляя следы льда, а не огня. — Мне тоже интересно.

— А ты? — бросила я вызов, осмелев от вещества, что текло по венам. — Чего ищут Легенды, если уже обрели бессмертие?

В его глазах вспыхнуло возбуждение.

— Развлечения, — просто ответил он. — Когда живешь веками, новизна становится самым драгоценным товаром.

Он протянул ладонь вверх в приглашении.

— Окажешь мне честь станцевать с тобой, Тэйс Морварен?

Я помедлила лишь мгновение, и согласилась.

Он повел меня в центр зала, его руки сразу нашли свое место — те же точки, которых касался Зул всего несколько дней назад. Сравнение было мгновенным, непроизвольным. Там, где прикосновения Зула обжигали, прикосновения Акселя казались льдом.

Танец опьянял. Я чувствовала себя невесомой, свободной. Аксель резко закружил меня, и я запрокинула голову, позволяя волосам рассыпаться вокруг. Радость поднималась изнутри пузырьками, готовая вырваться смехом, который я и так едва сдерживала. Когда он притянул меня к себе, прижав к груди, волна ощущений прошла по всему телу, словно током.

Его руки сжались крепче, мы продолжали танцевать.

— Ты такая красивая, — прошептал он, губами почти касаясь моего уха. — Будет так жаль, если ты не доживешь до вознесения.

Казалось, что это должно меня насторожить, он так спокойно говорил о моей смертности. Но в этот момент мне было все равно. Смерть казалась далекой проблемой, отложенной для другой меня. Я лишь кивнула, соглашаясь с его оценкой.

Краем глаза я заметила темную фигуру, проталкивающуюся сквозь толпу. Не успела повернуть голову, как меня выдернули из одних объятий в другие. До боли знакомый аромат кедра и цитруса захлестнул чувства. Сердце сбилось с ритма. Не задумываясь, я почти прижалась к нему, тело узнало его раньше разума.

— Потанцуй немного с моей невестой, хорошо? Мне нужно поговорить со своей участницей, — голос Зула был холоден, но прикосновением он клеймил кожу.

Я несколько раз моргнула, пытаясь стряхнуть приятную дымку, и оглянулась на Акселя. Теперь он кружил Нивору. Оба смотрели на нас в замешательстве, а может, и с раздражением. Через пару мгновений их скрыли другие танцующие.

— Что же ты творишь, звездочка, — спросил Зул, и в его голосе не было ни намека на юмор.

Я подняла на него взгляд, искренне не понимая его злости.

— А ты что творишь, Страж? — ответила я. — Почему ты не танцуешь со своей невестой?

В голосе прозвучала капризная резкость, и я даже не попыталась ее скрыть.

Его глаза потемнели.

— Придется поговорить с твоими стилистами. Ты практически голая, — сказал он, демонстративно не глядя на меня.

— Серьезно? И это говоришь мне ты? — огрызнулась я. — Платье твоей нареченной оставляет воображению еще меньше простора. По крайней мере, мои жизненно важные органы прикрыты.

— Это другое, — прорычал он.

— Почему? — бросила я вызов. — Божественная привилегия?

Его хватка на моей талии усилилась.

— Ты ничего не знаешь о божественных привилегиях, звездочка.

— Знаю достаточно, чтобы распознать лицемерие, когда вижу его. В чем дело, Страж?

Мышца дернулась на его челюсти.

— Мне не понравилось, как он на тебя смотрел.

— И как же он на меня смотрел?

— Как на добычу, — прошипел он, наконец встретившись со мной взглядом. — Как будто ты то, что можно сожрать. Как будто ты принадлежишь ему по праву.

— Может, так и есть, — слова сорвались прежде, чем я их обдумала. — Может, этого я и хочу.

Зул замолчал. Он изучал меня с такой напряженностью, что я чувствовала себя обнаженной, несмотря на ткань платья.

— Сегодня ты не в себе, — наконец произнес он тише. — Что ты выпила?

Я сухо, ломко рассмеялась.

— А тебе-то что?

— Тэйс, — мое имя в его устах прозвучало предупреждением. Мольбой.

— Иди к своей невесте, Страж, — сказала я. — А я, если позволишь, вернусь к своей паре.

Он схватил меня за руку, не позволяя уйти.

— Он тебе не пара.

Я уставилась на него.

— Как и ты.

В его глазах вспыхнуло раздражение, но маска быстро вернулась на место. Пальцы ослабили хватку, и я тут же вырвалась, кожа пела там, где он касался меня.

Мне нужно было расстояние. Воздух. Давка тел, жар зала, тяжесть его взгляда — все это стало невыносимым. Ощущения, которые еще мгновение назад казались сладкими, теперь грозили утопить меня.

Я проталкивалась сквозь толпу, лавируя между телами. Где-то на периферии сознания я отмечала их красоту — сияющую кожу, слишком совершенные черты лиц, провожающие меня золотые глаза, — но смотреть на них я не могла. Мне требовалось уединение, чтобы проветрить голову, затушить огонь, все еще пульсирующий в венах, несмотря на все попытки его подавить.

Мимо скользнул слуга с подносом пустых бокалов. Я схватила его за рукав серебристого одеяния.

— Здесь есть дамская комната? — спросила я, и собственный голос показался мне чужим. — Где-нибудь, где тихо?

Слуга склонил голову, указывая на дверь, почти скрытую за статуей, оплетенной ниспадающей глицинией.

— Туда, госпожа, — прошептал он.

Я благодарно кивнула и поспешила прочь, проскользнула за статую и закрыла за собой дверь. Стоило ей захлопнуться, как благословенная тишина окутала меня, словно бальзам. Комната была небольшой, но изысканной — стены из бледного кристалла, преломляющие свет радужными бликами, умывальная чаша, будто высеченная из единого гигантского алмаза, зеркала, отражающие меня с тревожной четкостью.

Я подошла к ним. Мое отражение казалось зыбким, неуверенным, словно могло раствориться, если смотреть слишком пристально. Кожа сияла внутренним светом, которого до бала не было. Глаза стали слишком яркими. Зрачки слишком расширенными.

Дыши, приказала я себе. Просто дыши.

Я опустила руки в прохладную воду, и холод обжег горячую кожу. Не раздумывая, зачерпнула и плеснула в лицо, позволив воде стекать по пылающим щекам и закрытым векам. Ледяная ясность прорезала дымку, окутавшую меня с того самого первого глотка из проклятого бокала.

Снова и снова я умывалась, и каждый удар холода возвращал меня из сонной эйфории, затмившей рассудок.

Когда сознание прояснилось, в груди вспыхнула тревога, как коготь, впившийся в мысли. Было что-то, о чем мне следовало беспокоиться. Что-то большее, чем Зул и его невеста.

Думай, Тэйс.

Ничто не то, чем кажется. Предупреждение Лирали вспыхнуло в памяти, теперь отчетливое и настойчивое.

Что она имела в виду? Напиток не был ядом. Он снижал запреты, делал нас уязвимыми. Но почему она предупредила именно об этом? Чего я не замечаю?

Я коснулась своего отражения в зеркале, чувствуя, насколько я теплая в контрасте со стеклом. Руки сжали край чаши, костяшки побелели от напряжения. Я тряхнула головой, стараясь окончательно прийти в себя.

Просто протрезвей. Сохрани рассудок холодным. Переживи эту ночь.

Иначе я лишь опозорю себя. Мысль о разговоре с Зулом заставила меня поморщиться. Я выглядела по-детски. Ревниво. Нелепо.

Но что с ним вообще такое? Зачем он с таким явным недовольством оттащил меня от Акселя? Если бы я не знала его лучше, я бы решила, что он… тоже ревновал.

Нет.

Мне нужно перестать быть конченой идиоткой.

Я сделала несколько глубоких вдохов, приходя в себя. Комната вокруг постепенно обрела четкость, цвета перестали давить, ощущения стали управляемыми. То, что было в напитке, еще не выветрилось полностью, но теперь я могла ясно мыслить, могла пережить остаток вечера, не выставив себя полной дурой.

Боги, я сделала всего один глоток. Что бы я творила, если бы осушила бокал до дна?

Я уже собиралась выйти, когда взгляд зацепился за надпись, вырезанную на внутренней стороне двери пульсирующими буквами:

Поддайся и сгори.

Я долго смотрела на нее. Еще одно предупреждение? Или приглашение сдаться тому, что приготовила эта ночь? Я не знала, но по спине пробежал холодок.

Когда я открыла дверь, на меня обрушились шум, смех, музыка, гул сливающихся в единый хаос голосов. Я шагнула обратно в коридор.

Проходя мимо распахнутого дверного проема, я невольно замерла. Внутри я увидела двух Легенд — бледнокожего мужчину и женщину с волосами цвета полуночной синевы, ниспадавшими волнами по спине. Они двигались на темной бархатной кушетке, их тела блестели от пота, золотые глаза были прикрыты от наслаждения.

Его пальцы впивались в ее бедра с силой, способной оставить синяки, она выгибалась навстречу, ногтями прочерчивая алые полосы по его груди. В их соединении не было ничего возвышенного или эфемерного, только живой, первобытный, животный накал. Ее голова откинулась, обнажая шею, и он впился в нее зубами и языком. Звуки, что они издавали, были дикими — глухие рыки и вибрирующие в воздухе прерывистые стоны.

Я смотрела на секунду дольше, чем следовало, прежде чем пришла в себя. Лицо мгновенно вспыхнуло жаром — тело отозвалось прежде, чем я успела остановить его. Я резко отвела взгляд и поспешила дальше по коридору.

В спешке я чуть не споткнулась, проходя мимо других сплетенных тел в нишах и открытых покоях. Божественное общество, похоже, окончательно отказалось от притворной сдержанности. Вдруг по нашей связи прошел импульс, и я резко повернула голову влево. Тэтчер лениво ухмылялся, пока его вела по другому коридору женщина с парящими вокруг плеч платиновыми волосами.

Я закатила глаза.

Мне нужно было найти Маркс и убедиться, что с ней все в порядке. Похоже, то, что мы выпили, подействовало на нее сильнее, чем на меня, и я бы себе не простила, если бы с ней что-то случилось, пока я зализываю раны из-за Зула.

Вернувшись в главный бальный зал, я стала высматривать ее в толпе. Я заметила Кайрена, прислонившегося к колонне и оживленно беседующего с другим участником. Мы встретились взглядами, и я махнула ему рукой, испытав облегчение от того, что нашла знакомое лицо. Он улыбнулся в ответ и жестом подозвал меня.

Пробираясь к нему, я невольно поискала взглядом Зула, но не увидела его среди гостей. Ниворы тоже не было. От этой мысли в груди вновь кольнуло, и я выбросила ее из головы. Я знала, что он не испытывает к ней чувств — возможно, даже ненавидит ее, — но вечер уже превратился в гедонистический вихрь, и я не была уверена, что это их остановит. Секс из ненависти, в конце концов, бывает весьма захватывающим, по крайней мере, так говорят. Боги. Мне не нужно было мучить себя воображением того, что они могли творить в каком-нибудь укромном уголке дворца.

— Ты не видел Маркс? — спросила я Кайрена, не утруждая себя приветствиями.

Он огляделся, темные глаза скользнули по залу.

— В последний раз я видел ее вон там. Она пялилась на Шавора и Элисию, и они… ну, устроили настоящее представление, — он указал в дальний угол.

Мы посмотрели туда, но ни Маркс, ни Шавора, ни Элисии уже не было. Только еще больше танцующих, еще больше пьющих, еще больше бессмертных, теряющих себя в мгновении.

— Тебе помочь найти ее? — спросил он, нахмурившись.

— Нет, — я покачала головой. — Наслаждайся вечером. Я поищу сама.

Он улыбнулся и кивнул.

Я потянулась к Тэтчеру через нашу связь, она ощущалась мутной.

Куда делась Маркс?

Ответ пришел сразу, с оттенком раздражения.

Она начала танцевать с кем-то другим. А теперь будь добра, отстань. Я занят.

Он оборвал связь с большей силой, чем требовалось. Разумеется, мой брат наслаждался божественными милостями, пока я переживала за подругу. Типично.

Я продолжила проталкиваться сквозь толпу, тревога нарастала с каждой минутой, пока наконец — наконец — не увидела Маркс. Она танцевала с двумя другими участниками, мужчиной и женщиной, которых я смутно помнила по ранним Испытаниям. Ее движения были плавными, свободными, смех ярким, перекрывающим общий гул. Она выглядела совершенно нормально — увлеченной, но не в опасности.

Почувствовав мой взгляд, она обернулась и поймала его. На ее губах мелькнула порочная ухмылка, совершенно ясно дающая понять, что она именно там, где хочет быть. Я кивнула, испытав облегчение от того, что ей не нужна моя помощь.

Я тяжело вздохнула, внезапно почувствовав усталость. Пробравшись к краю зала, я прислонилась к прохладной кристальной стене и попыталась выровнять дыхание. Я чувствовала себя более собранной, чем прежде, но электрическое напряжение все еще жило под кожей и гудело в такт музыке.

— Вот ты где, — мягкий, как тень, и столь же неотвратимый голос Зула раздался рядом.

Я повернулась и увидела его, прислонившегося к стене всего в шаге от меня. Когда он успел подойти? Серебряные акценты на его одежде мерцали в свете, на мгновение ослепляя.

— Я искал тебя, — продолжил он.

В его голосе больше не было ни злости, ни тревоги, только бархатная тьма.

— Ну вот, нашел, — ответила я, отводя взгляд, боясь, что он прочтет в моих глазах то, что я сама не хотела признавать.

— Что случилось? — спросил он тише.

Я бросила на него взгляд и тут же вспомнила, что должна держать себя в руках.

— Ничего, — солгала я. — Просто нужно было на минуту уйти от хаоса.

Его взгляд медленно, намеренно скользнул по мне.

— Сегодня ты выглядишь неземной, — произнес он, и слова повисли между нами. — Будто уже вознеслась.

Я вздохнула, не в силах сдержаться.

— А я думала, тебе кажется, что платье слишком откровенное?

Он наклонился ближе, его губы едва коснулись моего уха, и он прошептал:

— То, что я не хочу, чтобы весь пантеон пожирал глазами то, что передо мной, еще не значит, что я сам не наслаждаюсь этим зрелищем.

Его слова разлились по мне жидким огнем, всплеск желания оказался таким сильным, что колени едва не подкосились. Но вместе с ним пришла острая боль от знания, что это, что бы это ни было, не может стать ничем большим, чем мимолетным влечением.

— Не надо, — прошипела я. — Не играй со мной сегодня в эти игры.

— Мне приходится играть, да, — признал он, рассеянно накручивая прядь моих волос на палец. — Но не сегодня. Не с тобой.

Я глубоко вдохнула, пытаясь найти в его лице обман.

Он протянул ладонь вверх.

— Может, найдем для разговора более укромное место?

Вопреки здравому смыслу, вопреки благоразумию, я вложила свою руку в его.

И он повел меня в неизвестность.