Хозяйка драконьей оранжереи

32

Карен

Карета подкатывает к зданию суда. Высокое старинное здание с колоннами внушает страх. Это место пропитано отчаянием и болью тех, чья судьба неминуемо разрушилась в этих красивых стенах. И моя судьба тоже решится здесь.

Хартинг выходит первым. Гордая осанка, расстегнутое пальто, расслабленное лицо. Для него это еще одна поездка в суд. Сколько раз он бывал здесь? Сотни? Тысячи? Для него это обыденное место работы.

— Карен, — он подает мне руку, чтобы помочь сойти.

Я киваю. Кажется, выполнить его просьбу и молчать будет проще, чем я думала. От одного вида здания мое горло пересохло, а мысли в голове превратились в кашу.

— Дыши глубже, — шепчет он, когда я равняюсь с ним.

Вновь кивок.

«Беги. Беги отсюда», — настойчиво кричит подсознание. Наверное, это единственное, что может сформулировать мой паникующий разум.

Но рука небрежно легла на предплечье Хартинга, а ноги послушно зашагали по ступенькам. Его уверенность, его сила дарили мне ту крупицу спокойствия, которая удерживала меня от идиотских поступков.

Через какое-то время приходит облегчение. Хартинг ведет меня сквозь гудящий поток людей: адвокатов в дорогих костюмах с их клиентами, работников газет, охотящихся за сенсациями, суровых жандармов в темных плащах и совершенно простых людей.

Как ни странно, это успокаивает. Недели жизни в особняке Хартинга изолировали меня от мира, и мне казалось, что проблема только у меня. Но здесь столько людей! Это же сколько проблем? Я не одинока.

Среди посетителей много знакомых Хартинга. Он то и дело приветствует кого-то дежурной фразой или кивком, но не останавливается. Вообще никто не останавливается. Внутри здания в коридорах — сплошной непрекращающийся поток.

На меня особо не обращают внимания, пока дело не доходит до одного адвоката.

— Роберт, не ожидал, что возьмешься за такое деликатное дело, — раздается голос слева.

К нам подходит мужчина лет пятидесяти с умными, хищными глазами и плотно набитым портфелем. Он окидывает меня таким презрительным взглядом, будто я насекомое.

— Артур, — отзывается Хартинг, не замедляя шага. — Деликатность — мой второй конек. После цинизма.

Тот усмехается, но в его смехе нет никакого веселья. И я вспоминаю, что мы с ним уже знакомы. Это был один из первых адвокатов, к которому я обратилась за помощью.

— Твоя клиентка, — он кивает в мою сторону, — вызвала немалый ажиотаж. Муженек ее, Дирк Рид, не промах. Ходят слухи, что он не только выкупил половину счетов своего нового стряпчего, но и неплохо «подсластил» нашего уважаемого судью Рендольфа. Старина Рендольф обожает сладкое. И золото.

Сердце падает в пятки. Так я и знала…

Я так и знала!

Все предрешено.

Хартинг лишь поднимает бровь и улыбается своей фирменной бесячей улыбкой.

— Сладкое, как и золото: будешь много кусать — зубы испортишь, — он подмигивает Артуру.

Остроумно. И я невольно улыбаюсь шутке Хартинга.

— Да, Роберт, — Артур посмеивается, но качает головой. — Но ты же с Рендольфом в ссоре, разве нет? После той дамы с письмами он заявил, что больше ни одного твоего ходатайства даже рассматривать не станет.

Дама с письмами… Ох, неужели это та девушка, которая в гневе выбежала из кабинета, уронив мой чемодан на ступеньки?

Я перевожу взгляд на Хартинга, ожидая увидеть напряжение или хотя бы тень беспокойства. Но он остается невозмутим.

— Эту проблему можно легко решить, — произносит он с легкой, почти беспечной интонацией.

— Как? — вырывается у меня вопрос, потому что я не представляю, каким образом Хартинг решит проблему предвзятости судьи.

Хартинг дарит мне красноречивый взгляд, в котором четко читается: «Я же просил ничего не говорить!»

Я поджимаю губы, но сказанного не воротишь.

— Увидите, миссис Рид.

Артур хмыкает.

— Удачи тебе, Роберт, — он хлопает Хартинга по плечу. — Удачи!

— И тебе удачи в твоих делах, — Хартинг разворачивается и уводит меня прочь.

Мы снова идем по коридору сквозь снующих людей. Мои мысли мечутся от «сейчас я увижу Дирка» до «дамы с письмами». Что это была за история, из-за которой судья стал так категоричен к Хартингу?

Мне хочется задать пару вопросов, но я понимаю, что сейчас не время. До заседания осталось минут пять, может, десять. К тому же рядом посторонние, и вряд ли Хартинг станет откровенничать.

Коридор сужается. Мы приближаемся к тяжелым дубовым дверям, и я вижу Дирка. Он плачет.