Хозяйка драконьей оранжереи

68

Карен

Мы проходим проверку в тот же день. Наверно я никогда не забуду, как мы с Хартингом брались за священный кристалл в грязной испачканной землей и кровью одежде. Но это не наш выбор, это драконы не могли подождать до утра.

С садом пришлось повременить. Браслеты служили доказательством по делу Дирка и Рендольфа. Роберту удается забрать их только после проведения нескольких магических экспертиз.

Это случается одним летним вечером, когда я как обычно жду его после работы.

— Карен, я получил их, — Роберт показывает мне красивую шкатулку.

— Браслеты? — я чуть ли не подпрыгиваю на месте от радости. Наконец-то мы очистим сад.

— Да, — он открывает ее.

Я задерживаю дыхание.

Внутри, на темном бархате, лежат два браслета. Тот, что принадлежал его отцу, — массивный, с переплетающимися драконьими крыльями, из потемневшего серебра с вкраплениями синих камней. И тот, что носили его мать, — изящный, тонкий, с россыпью голубых бриллиантов, которые мерцают даже в полумраке гостиной.

— Они очищены, — тихо говорит Роберт. — Честер вернул их сегодня утром. Экспертиза подтвердила, что магия в них больше не отравлена.

— Они прекрасны, — шепчу я.

Роберт берет браслет матери в руки, и я вижу, как его пальцы бережно гладят металл.

— Пойдем, — он протягивает мне руку. — Пора все закончить.

Сердце ухает вниз. Я смотрю на его ладонь, широкую, теплую, надежную, и вкладываю в нее свою. Его пальцы смыкаются на моих.

Мы выходим в сад.

Вечер опускается на землю мягкими сумерками. Небо на западе еще горит оранжевым, но тени уже удлиняются, и воздух становится прохладным. Сорняки стоят стеной — высокие, плотные, с цепкими стеблями. Они кажутся еще более зловещими в угасающем свете.

Я невольно сжимаю руку Роберта сильнее.

— Боишься? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Немного, — признаюсь честно. — Переживаю, как все пройдет. А ты?

— Я рад, — отвечает он, и в его голосе слышится веселье. — Я искренне рад, что сегодня все наконец закончится.

Оранжерея встречает нас запахом влажной земли и гниющих листьев. Стекла покрыты пылью, сквозь которую едва пробивается свет. Пустые горшки стоят на стеллажах, земля в них серая и мертвая.

— Куда встанем? — спрашиваю я, оглядываясь.

— В центр, — Роберт ведет меня в середину оранжереи, под самую высокую точку стеклянной крыши. — Здесь. Держи.

Он протягивает мне браслет матери. Я беру его осторожно, будто он может рассыпаться у меня в руках. Металл теплый, живой, и я чувствую, как внутри него пульсирует магия — спокойная, добрая.

— Что нужно делать?

— Соединить, — Роберт берет браслет отца и подносит его к моему. — Ты держишь мамин, я — папин. На счет три — надеваем берем друг друга за руки.

Я делаю глубокий вдох.

— Готова?

— Нет, — честно отвечаю я. — Но делай.

— Раз… два…

— Три.

Мы надеваем браслеты одновременно и сплетаем пальцы в прикосновении.

Мир взрывается светом.

Я не вижу ничего, кроме ослепительной вспышки — золотистой, теплой, живой. Она льется от наших запястий, от браслетов, которые вдруг начинают светиться изнутри. Синие камни на браслете отца загораются ярко-синим, бриллианты на браслете матери — нежно-голубым.

И магия.

Я чувствую ее каждой клеточкой. Она поднимается откуда-то из глубины земли, пронизывает пол оранжереи, поднимается по стенам, достигает крыши. Воздух становится плотным, тяжелым, и я слышу гул — низкий, вибрирующий, будто сама земля поет.

Сорняки за окнами оранжереи начинают светиться.

Сначала я думаю, что это галлюцинация. Но нет — каждый стебель, каждый лист окутывается призрачным свечением. А потом они начинают таять. Прямо на глазах. Высокие, плотные, колючие стены сорняков растворяются в воздухе, оставляя после себя легкую дымку, которая поднимается к небу и исчезает.

Земля под ногами меняется.

Я смотрю вниз и вижу, как серая, мертвая почва темнеет, становится влажной, рыхлой. Она пахнет — свежестью, жизнью, дождем. Я опускаюсь на корточки и провожу по ней рукой. Теплая.

— Получилось, — шепчу я. — Боги, получилось!

— Еще не все, — голос Роберта звучит напряженно.

Из темноты сада появляется свечение.

Я поднимаю голову и вижу Этну.

Дух-хранитель идет к нам медленно, ступая по земле, которая больше не проклята. Его белоснежная шерсть переливается в сумерках, изумрудные глаза горят ярко-зеленым. Он уже не тот маленький котенок, что снился мне в бреду, и не огромный зверь, нависавший над нами в саду. Он — дух. Настоящий, сильный, свободный.

— Наконец-то, — его голос звучит в моей голове, и я чувствую в нем облегчение. — Спасибо. И тебе, дракон, и тебе, девчонка.

— Теперь ты полон сил? — я выпрямляюсь.

— Да, — мурлычет он. — И буду дальше присматривать за садом. Надеюсь, ты уже придумала что будешь выращивать?

— Ну… — я впадаю в растерянность. Я столько думала как избавиться от сорняков, потом от проклятия, что совсем позабыла для чего это все — для красивого сада, который был у меня когда-то. — Да, конечно. Драконьи ирисы, камелии, крокусы, розы….

Этну довольный кивает и растворяется в воздухе. Но я знаю, что он никуда толком не ушел. Просто перестал быть видимым для нас.

— Вы теперь можете полететь куда угодно, — напоследок бросает он.

Я поворачиваюсь к Роберту, и наши взгляды встречаются. В его иссиня-голубых глазах озорные искорки.

— Ты знаешь, — его голос становится тише. — Если бы не ты, ничего бы этого не было.

— Я просто копалась в земле, — отшучиваюсь я.

— Ты упрямо копалась в земле, — поправляет он. — Ты не слушала меня. Не боялась. Ты полезла в этот проклятый сад, когда я запретил. Ты нашла кристалл Этну. Ты… — он замолкает, и его пальцы гладят мою щеку. — Ты спасла меня. Не только, когда исцелила. Ты спасла меня раньше. В тот день, когда постучалась в мою дверь.

— А ты сначала меня прогнал, — напоминаю я.

— Да, — он улыбается. — Идиот. Но ты вернулась. Ты не сдалась. И я… я очень рад, что однажды ты постучалась ко мне. Что ты упрямая. Что ты не слушаешь меня, когда я говорю «нет».

— Я буду считать это комплиментом.

Внезапно Роберт опускается на колено.

Прямо здесь, на свежей, живой земле проклятого сада, который больше не проклят. В сумерках, когда небо на западе еще горит оранжевым, а над головой загораются первые звезды.

Мое сердце пропускает удар.

— Роберт…

— Карен, — он смотрит на меня снизу вверх с таким восхищением, что мне становится неловко. — Я не собирался делать это сегодня. Планировал что-то более… романтичное. Свечи, ужин, возможно, музыку. Но сейчас, стоя здесь, на этой земле, которая наконец-то живая, я понял: не хочу ждать больше ни минуты.

Он берет мою руку. Его пальцы теплые, уверенные.

— Ты стала хозяйкой моего сердца, — говорит он, и в его голос слышится улыбка. — Но станешь ли ты хозяйкой моей драконьей оранжереи?

Мне не сдержать улыбки. Ну, Хартинг не мог без своих шуток.

— Да.

Роберт поднимается и в одно мгновение оказывается рядом. Его руки обвивают мою талию, и он притягивает меня к себе так сильно, что я чувствую каждый дюйм его тела. И целует так, будто мы — единственные на всей земле. Время останавливается. Весь мир замирает, чтобы дать нам этот момент.

Я отвечаю на поцелуй, и в груди разливается тепло. То самое, что я почувствовала, когда исцеляла его. Живое, настоящее, ни с чем не сравнимое.

Где-то на периферии я слышу мурлыканье.

Этну сидит на дорожке, свернувшись клубочком, и смотрит на нас зелеными глазами. В его взгляде — одобрение. И, кажется, легкая насмешка.

— Наконец-то, — говорит он, и я слышу его в голове. — Я уж думал, вы никогда не решитесь.

Хартинг подхватывает меня на руки так легко, будто я ничего не вешу.

— Роберт!

— Держись, — его голос звучит низко, с хрипотцой, и от этого звука у меня внутри все замирает.

Он кружит меня. Я чувствую, как его руки крепко сжимают мою талию, как мир вокруг превращается в размытое пятно света и теней.

— Роберт, у меня голова закружится!

— Я держу тебя.

Он останавливается так же внезапно, как и начал, и я оказывается прижатой к его груди. Сердце колотится где-то в горле, дыхание сбито. Я смотрю на него снизу вверх и вижу в его глазах синее пламя. Живое, горячее, ненасытное.

— Ты сумасшедший, — шепчу я.

— Это твоя вина.

Роберт вновь целует меня. Долго, жадно и требовательно. Он пахнет сандалом, кофе и излюбленным ароматом свежести, от которого у меня подкашиваются ноги.

Хорошо, что он держит меня. Иначе я бы упала.

Мы целуемся, и я чувствую, как его пальцы впиваются в мою талию, как он прижимает меня к себе так сильно, будто боится, что я растворюсь в воздухе. Мои руки обвивают его шею, пальцы зарываются в волосы, вытягивая шнурок, и они рассыпаются по плечам темными прядями.

— Карен, — шепчет он, отрываясь от моих губ. Его лоб касается моего, дыхание сбитое, горячее. Мы встречаемся взглядами, и я вижу в глазах вопрос, на который говорю: «Да».

Роберт подхватывает меня под бедра, заставляя обвить его ногами. Я чувствую его возбуждение сквозь ткань брюк, и низ живота сводит сладкой истомой.

Он несет меня через холл, и я мельком замечаю удивленное лицо миссис Филипс, которая выходит из кухни. Но Роберт не останавливается. Он проходит мимо, не говоря ни слова, и я слышу, как экономка тихо смеется нам вслед.

Ступеньки. Два лестничных пролета. Коридор.

Я не смотрю по сторонам. Только на него. На его лицо, освещенное луной, которая заливает коридор призрачным светом. На его глаза, в которых горит синее пламя. На его губы, приоткрытые, влажные после наших поцелуев.

Он толкает дверь в спальню ногой, и она распахивается с глухим стуком.

Лунный свет льется сквозь незадернутые портьеры, заливая комнату серебром. Я вижу большую кровать с темным деревянным изголовьем, постель. Вижу себя в отражении зеркала противоположной стене — растрепанную, с горящими щеками и опухшими от поцелуев губами.

Роберт опускает меня на кровать.

Медленно. Осторожно. Будто я — самое хрупкое сокровище в мире. Я падаю на прохладные простыни, и он нависает надо мной, опираясь на руки. Его тело — горячее, сильное — загораживает лунный свет, и я остаюсь в тени.

В его тени.

— Карен, — шепчет он. — Моя Карен.

Он целует меня. Долго, глубоко, не торопясь. Его язык скользит по моим губам, проникает внутрь, и я отвечаю, чувствуя, как тело становится тяжелым, как низ живота наполняется жаром. Его пальцы расстегивают пуговицы на моем платье — одну за другой, медленно, будто он смакует каждое мгновение.

— Роберт, — шепчу я в его губы. — Пожалуйста.

— Что «пожалуйста»? — он отстраняется, и я вижу его лицо в полумраке. В его глазах — озорство и желание. — Скажи.

— Не дразни меня.

— А я хочу дразнить тебя. Тебя и себя. — он проводит пальцем по моей ключице, спускается ниже, туда, где ткань платья уже расстегнута. — я хочу, чтобы ты запомнила каждое мгновение.

Я прикусываю губу, не зная как стерпеть то предвкушение, которое накрывает меня с головой. Роберт стягивает с меня платье.

Ткань скользит по телу, и я остаюсь перед ним в одной тонкой сорочке — той самой, небесно-голубой, которую он рассматривал с такой насмешливой нежностью. Луна освещает кружево, делает его почти прозрачным.

— Боги, — шепчет он, и в его голосе — благоговение. — Ты прекрасна.

Я хочу сказать что-то в ответ, но он не дает. Он наклоняется и целует меня в шею — мягко, почти невесомо. Потом ниже, в ключицу. Потом еще ниже.

Его пальцы находят завязки сорочки. Медленно, так медленно, что я схожу с ума, он развязывает их. Ткань расходится, открывая мою грудь, и я чувствую, как воздух касается кожи.

— Роберт…

— Тсс, — шепчет он. — Дай мне на тебя посмотреть.

Он смотрит. Долго, не отрываясь, и в его взгляде — жар, от которого я горю. А потом он наклоняется и берет мой сосок в рот.

Я выгибаюсь на простынях, хватая ртом воздух. Его язык скользит по чувствительной коже, губы сжимаются, посасывают, и я вцепляюсь пальцами в его волосы, притягивая ближе.

— Да, — шепчу я. — Да…

Он переходит на второй, и я чувствую, как между ног становится. Тело становится тяжелым, податливым и чувствительным, а каждое прикосновение отдается вспышкой света.

— Я хочу тебя, — стонет он, поднимая голову. В его глазах — синее пламя, и я вижу, как под кожей пробегают голубоватые искры. — Я хочу тебя так сильно, что готов превратиться в дракона.

— Роберт… — я тянусь к нему, расстегивая пуговицы на его рубашке. Мои пальцы дрожат, и он помогает мне, стягивая ткань через голову.

Я вижу его тело.

Широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытую легкими шрамами. На боку еще виднеется розовый след от раны, но он почти зажил. Я провожу пальцами по его коже, и он вздрагивает.

— Твои руки, — шепчет он. — Они… не переставай.

Я провожу ладонями по его груди, спускаюсь ниже, к животу. Кожа горячая, гладкая, мышцы напрягаются под моими пальцами. Он стонет, и этот стон — низкий, вибрирующий — отдается во мне новой волной желания.

— Карен, — он перехватывает мои руки, прижимает их к кровати над моей головой. — Если ты продолжишь, я сорвусь.

— Так и не сдерживайся.

Роберт усмехается, а затем целует, что я теряю счет времени. Его руки скользят по моему телу — по бокам, по животу, по бедрам. Он стягивает с меня сорочку, и я остаюсь перед ним обнаженной. Луна освещает каждый изгиб, каждую тень, и я вижу, как расширяются его зрачки.

Он целует меня в живот, и я выгибаюсь. Его язык скользит по коже, спускается ниже, к бедрам, и я вцепляюсь пальцами в простыни. Он раздвигает мои ноги, и я чувствую его дыхание там, где больше всего хочу его касаний.

— Роберт…

— Я же сказал, хочу, чтобы ты запомнила эту ночь. Нашу первую ночь.

Его язык касается моего клитора, и мир взрывается.

Я не сдерживаю стонов. Не могу. Каждое его движение — медленное, дразнящее, уверенное — отдается во мне вспышкой света. Он лижет, посасывает, проникает пальцем внутрь, и я чувствую, как напряжение нарастает, как волна поднимается все выше.

— Роберт, я сейчас…

— Да, — шепчет он. — Сделай это для меня.

И я кончаю.

Громко, отчаянно, выгибаясь на простынях и вцепляясь пальцами в его волосы. Он продолжает ласкать меня, продлевая удовольствие, и я чувствую, как тело сотрясает дрожь.

Он поднимает голову, и я вижу его лицо с горящими глазами, с губами, на которых блестит мое возбуждение.

— Моя сладкая, — шепчет он.

В ответ я лишь издаю стон. Роберт стягивает брюки, и я вижу его. Большого, твердого, готового. Я провожу рукой по его члену, и он стонет, закрывая глаза.

— Карен…

— Я тоже хочу тебя, — шепчу я. — Пожалуйста.

Он нависает надо мной, опираясь на руки. Я развожу ноги пошире, желая его всем своим сердце. Я хочу слиться с ним в единое целое.

— Смотри на меня, — шепчет он. — Я хочу видеть твои глаза.

И я смотрю. Смотрю и сгораю от предвкушения.

Он входит в меня.

Медленно. Глубоко. Заполняя меня собой. Я чувствую, как он растягивает меня, как наполняет собой.

Он начинает двигаться. Сначала медленно, почти нежно, давая мне привыкнуть. Каждый толчок отдается во мне волной удовольствия, и я обхватываю его ногами, притягивая ближе.

Я хочу растворится в нем. Роберт ускоряется. Его движения становятся глубже, откровеннее.

Я вцепляюсь в его плечи, оставляя следы. Он стонет, и этот стон — низкий, вибрирующий — заставляет меня кончить снова. Волна накрывает меня с головой, и я кричу, выгибаясь на простынях.

— Карен… — его голос срывается.

Роберт ускоряется. Еще. Еще. И он следует за мной, кончая с хриплым стоном, замирая внутри меня.

Какое-то время мы лежим, тяжело дыша. Его лоб касается моего.

— Я люблю тебя, — шепчет он.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я.

Роберт переворачивается, притягивая меня к себе, и я утыкаюсь носом в его грудь. Он обнимает меня крепче, и я чувствую, как его сердце бьется ровно и спокойно — в унисон с моим.

Роберт целует меня в лоб, и я закрываю глаза, чувствуя себя абсолютно счастливой. Нас ждут дела, сад, Этну, заботы о будущем. Но это потом. Сейчас есть только мы. Двое. Истинные. Любящие. И мы счастливы.